Я вижу облака. Хотя глаза почему-то закрыты...
Я слышу поднебесных орлов, хоть уши заткнуты смолой.
И песни пою, хоть зашило мне губы толстой ниткой,
И пью без помехи небесный живительный нектар.
И вроде живой, и колотится горячее сердце,
И кровь разбегается по венам быстрей и быстрей.
Хватаю невидимой рукой зеленеющие ветви,
И бросить хочу в догоревший по осени костёр.
Пройдусь по сухому руслу,
Загляну в древние развалины...
Поздновато заглянул —
В гости явно не ждут.
Но и прогнать не прогонят:
Ищу в минусах плюс.
В этом времени я чужестранец,
Что не знает обычаев и языка.
Как же больно приходить на причал пересохшего моря...
И у рельсов порыжелых паровоза много лет ожидать.
Подниматься на борт корабля, помещённого на суше,
И влезать в установленный в качестве домика вагон.
И привычна каюта, и солью морскою пропахла,
И купе обжитое вполне, если в нём только жить,
Представляя перестук и качание резвое на стрелках,
Оставаясь на том же самом месте, с той же самой сумой.
Старый фрегат свой поход в поднебесье окончил...
Тихо уплыл, рассекая гряду облаков.
Золота солнца на днище просохшем горело,
Птицы небесные прытко стремились догнать.
Шляпами шибко махала команда на мачтах,
Тем, кто остался на море, и кто на земле.
Долго стоял адмирал на нарядном балконе,
Будто искал, кто в эскадру с фрегатом пойдёт?
Вроде утро. И весна вернулась вроде...
Я сломал часы, порвал свой календарь.
Только Солнца бег сломать не получилось,
И верчение планеты на оси.
Надо в горы, в подземельные чертоги,
Где одно и то же время навсегда.
Но морщины неспеша ползут всё дальше,
Не дано от них спасенья никому.
Дорога ледовая ждёт предвесеннего часа...
Заплачет, размокнет, и к морю скорей уплывёт.
И снова на острове ждать леденелой погоды,
Когда возвратиться надолго седая зима.
Пока ещё можно бежать, и воды по колено,
И лёд под ногами трещит, но выносит пока.
Но как там большая земля нас накормит и встретит?
И нужен ли ей из далёкого мира беглец?
Пытаюсь вспомнить, что же было раньше...
Какие возвышались здесь дома.
В грязи петляли улочки кривые,
И в осень полз костров слезливый дым.
А нынче здесь бетон многоэтажек,
И зеленеет очень юный парк,
И фонари цепочкой ждут ночами.
Всё меньше тех, кто помнит и хранит.
Перекопано русло. И новое в скалах пробито...
Мимо города древнего воды река понесла.
И не нужно мостов. И паромов снующих не нужно.
И смыкаются улицы цепью зелёных аллей.
Пароходы за дальней окраиной нефть проливают,
И цементом пылят, и рудой, и клубами угля.
Только город растёт, и до порта дошёл потихоньку,
И пора для реки обновлённое русло пробить.
Пью я лекарства, да только они не помогают...
Горечь остаётся, да та же нестерпимая боль.
Вроде пока что хожу. Без костылей и подпорок.
Помню заветный от двери подъезда пароль.
Вижу этот мир без очков, даже слышу, и ясно.
Вроде приживается в желудке любая еда.
Только нет-нет, да вспыхнут огни перед глазами,
Гаснут потом, а за ними приходит темнота.
Долго ли ещё ржаветь на стоянке?
Долго ли ждать резака по металлу?
И ждёт участи старая машина,
На серый забор пялится устало...
Может, в музей, а может, и в работу —
Но только это редчайшее чудо.
Как продавливать асфальт надоело,
Да годы считать в запасе нескудном.
Пора на столе разложить переправленные карты,
И новые чертить, по границам открытых земель,
И много берегов в океане уже утонули,
А где-то море высохло, добавив матросам потерь.
Прорыты каналы, затоплены старые ущелья,
Осушены дамбами отмели у низких берегов.
Какая же ты ненадёжная, заветная карта!
И как же казалось, что нету надёжней оков...
Вытащу записку
О том, что здесь уже другой побывал,
Поднял своё знамя
Среди неприступных скал.
И это изорванное знамя
Валяется клочками на камнях.
И после меня кто-то третий
Дойдёт сквозь мучения и страх.
Попытаюсь уничтожить горячую цепкую память...
Поджигаю конверты, и писем постарелый жёлток,
Помогает летучий над садом согревающий ветер,
Будто лето на дворе, а не осени зябнущий срок.
В чуть заметный костёр фотографии давние подброшу,
Только память остаётся, да и та приукрашена мечтой.
И кошу под деревьями траву и бурьян раз в неделю,
Но опять поднимается зелень подстилкой густой.
Высится город седой над горящей пустыней...
Плавают в плавленном озере башни дворцов,
Стража несметная, тихо колышутся пальмы,
Скоро ночлег, если ноги налиты свинцом.
Только мираж. Этот город давно был разрушен.
Там, если камни остались, и то хорошо.
Там и гадюке ползучей упрятаться негде,
И не раскрыть сундука заржавелым ножом.
Снова шрамы тихо ноют к непогоде,
Хоть погода нынче — лучше не сыскать.
Жарит солнце бесконечным летним светом,
Не колышется прудов горящих гладь.
Сердце целое. И тело вроде тоже.
Но в крови кусками сшитая душа,
Есть надежда, что она пока живая,
Что ещё летает, хоть и неспеша.
Привык я питаться прожаренным мясом без хлеба...
Ведь хлеб в этой тундре бескрайней никак не растёт.
И нет овощей. Только стадо оленей, и ягель,
За сутки одни пролетает невидимый год.
И рыбу ловлю. И почти что забыт хлебный запах
И вкус. И жилище одно — из натянутых шкур.
Привык я к одной бесконечной и белой дороге,
Где ждут силуэты недвижно застылых фигур.
Ворот не видно. Видно, заблудился
В заветном зачарованном саду...
Настала ночь. Потом промчались годы.
Деревья нынче снова все в цвету.
Когда-нибудь я выберусь отсюда.
А стоит ли отсюда выходить?
Прижился вроде. И жильё по нраву.
Ведёт по кругу трепетная нить.
В треуголке и новом камзоле пират одноглазый
Обсуждает с потрёпанным рыцарем нынешний век.
Мимо них посетители бара проходят потоком,
Будто сила течения тихих, разлившихся рек.
Из потока алхимик возник, и подсел ненароком,
И спросил о секрете бутылки закрытой пивной.
Отвечает пират — в этом нет никакого секрета,
А секрет — в том, что наши эпохи за дверью стальной.
Выскочил заяц. И я забыл капканы расставленные...
Бросился лихо вдогонку, и патроны растерял.
Заяц мелькает за старыми кустами, за проталинами,
Чёрными стволами, что оставил старый огненный шквал.
Верно, добычи не догнать. Но пытаю удачливое
Счастье своё. Задыхаюсь на холодном ветру.
Где-то слыхал, что другие так же зайцев приканчивали,
Встану. Промокшее лицо рукавицей протру.
Глубока на дороге выбоина...
Много скорых повозок видывала,
Много всадников с коня сбрасывала,
И везунчики перевязанные,
Неудачники под памятниками.
Живые ревут речи пламенные,
Дорога цветами обсыпанная,
Но как прежде крушит выбоинами.