Я снова лечу в неприятно глубокую расселину...
И снова не могу никак понять, где же резво прогадал.
Не ветреный,
Давно не пытаюсь отыскать эфемерный идеал.
Но стрелы Амура расправляются с бронежилетами,
И с каской любой.
Я снова пытался изведать чьё-то счастье запретное,
Рискуя свободой и честью, и лихой головой.
И что осталось мне теперь? Смотрю на горку сломанных часов, на пачку древних отрывных календарей, и всё пытаюсь возродить, что отгорело и прошло. И сам я тоже отгорел, теперь горят другие. Время им.
И вновь со сверстниками пью, и даже весел, даже шутим и поём, как будто вечность остаётся навсегда, со всеми нами. Может, так оно и есть.
И в молодых рядиться поздно, и свою давно трухлявую эпоху как-то поздно сохранять. И есть надежда, что потом случится лучше. Это всё, что остаётся у меня.
На гроши в кошельке посмотрю, посчитаю недоверчиво...
Я их часто добываю. Наверное, этому рад.
Тихим вечером
Оглянусь на недостроенный дом и невыросший сад.
Много малых удач. Ни одной из них приметной и стоящей
Не поймал.
За один бриллиант я тяжёлой дорожной полночью
Все гроши без сомнения в то же мгновенье отдал.
Что же мне делать с моей неуживчивой памятью?
Что сотворить с обгорелой кровавой душой?
Наледи
Вновь под моими ногами. Куда я пошёл?
Падаю снова. Встаю. Отлежаться в сугробе бы.
Окостенеть.
Но подгоняют ветра неприютные, злобные,
Хлещет крупы ледяной незаметная плеть.
Я устал от старой сказки неоконченной...
От дороги бесконечной по кольцу.
Вихрем солнечным
Налетала пыль, хлестала по лицу.
И не раз освобождение обещано
Из цепей.
Только ветер отпускает мне затрещины,
И подбрасывает в небо голубей.
Давно повалился построенный дом, как подкошенный...
Засохла сосна, что когда-то сажал во дворе.
Порошами
Укрыло на грядках большой урожай в ноябре.
Палатка поставлена, будто походы неблизкие
Сейчас.
Костёр во дворе разлетается яркими искрами,
И тает немом рюкзаке из консервов запас.
Играют на пластинке темы вечные...
Пластинка вся заиграна до дыр.
Калечная
Скрипит колонка в сумраке квартир.
И вроде бы ничто не портит золота
В веках.
Но музыка за много раз измолота,
И стала, что мозоли на руках.
Поищу-ка лекарство на полке, заветное, горькое...
Только вот не лечиться намного, намного больней.
И осколками
Остаются допитые склянки из прожитых дней.
И хотелось бы мне, чтоб суровую жизнь обезболили
Хоть на миг.
Но идёт ампутация. Пилами, крючьями, кольями
Вырывают мне руки и ноги, глаза и язык.
Точно не знаю... То ли вечно мне сидеть в этом замке?
То ли в неизвестную даль мне сорваться пора?
Пьянка
Кончится скоро, и начнётся в протрезвелых игра.
Снова у ворот попытаюсь найти указатель,
И совет:
То ли ждёт меня давно бесконечная, серая скатерть,
Или древний домашний очаг, и лучины тусклый свет.
Из шкафа вывалился старый скелет...
Чего только в моём древнем шкафу нет:
Карты сокровищ, что когда-то искал,
Обломки, что выбросил девятый вал.
Когда-то гордился, а вот теперь стыд,
Но шкаф злодейский всё надёжно хранит,
Был я романтик, а то просто пират,
Теперь циник и скряга — так говорят.
Внезапно потребовались старые забытые письма...
Какой там был адрес, куда я безнадёжно писал?
Я изгнан,
И в чёрствой душе застывает холодный металл.
Прости, но от меня не дождёшься сегодня ответа,
А только вчера.
И пепел развеяли бурные весенние ветры,
А что не сгорело — уничтожила летняя жара.
Мы глядим на надёжность земли, под которой скрываются зыбкие своды пещер, и речные потоки, и зыбкий песок, и плывучая глина. И делаем шаг...
Ничего. Нас пока что выносит земля. Но чуть-чуть тяжелее — и всё. И никто не найдёт даже малых следов.
Ничего. Мы прошли, и другие пройдут, но в один неизвестный момент на проезжей тропе, бесконечно надёжной, исчезнет навек пешеход. Мы глядим на надёжность земли, и так хочется верить... Всегда.
Я уехал в поход, но домой почему-то не вернулся...
Протянулись следы, но по ним не ходил никогда.
В старом блюдце
Пересохла за годы оставленная в спешке вода,
Да и пылью глубокой то блюдце, наверное, покрылось.
Но сейчас
Мне в палатке алюминиевая кружка оказывает милость,
Если яркий костёр под котлом до темноты не угас.
Книгу читаю. Узнать не могу, что запомнил...
Кто-то исправил заветные строчки в ночи.
Ровный
Тянется под потолок огонёк от свечи.
Некто ещё дописал, он же вымарал главы,
Сноски потёр.
И огонёк от свечи разливается плавно,
И от бумаги изорванной вышел костёр.
Эта ноша не тебе, очкарик хлипкий...
Не пытайся. Не поднимешь, а умрёшь.
Все ошибки
Непростительны, а опыт стоит грош.
Но очкарик жилы рвёт, и бьёт рекорды,
Вроде жив.
Он и в шубе бродит в летние погоды,
И нагим выносит вьюг седой порыв.
Не спи! На часах у костра остаётся немного...
Подбрось-ка поленья, чтоб холод тебя не убил.
Безногим
Остался полёт с резвым взмахом невидимых крыл.
Бессонным осталась подушка легчайшего пуха,
И тишь.
Не спи! Пусть баюкает ночь очень нежно и глухо,
И дождь обложный призывает под гибельность крыш.
Исчез вдали седой закатный странник,
Ни слова о себе не говоря...
За гранью
Его следов оборвана петля.
Ни записей, ни даже метки малой
О нём нигде.
В плаще фигура высилась на скалах,
А после растворилась в темноте.
Заблудился я в городе. Лживая карта обманет...
Всё ищу указатели, где здесь еда, и ночлег.
И в кармане
Исчезают гроши. Исчезают уже целый век.
Позабыл, что искал. И зачем это было мне нужно.
Но ищу
Полночь зимнюю, в вихре настойчивом, стылом и вьюжном.
А пока яркий солнечный луч жжёт загар по плечу.
Надо бы снова перебрать остающийся мусор...
В нём ожерелья погибшего бусины лежат.
Много же раз перебирал, находил понемногу,
Стягивал ниткой, и почти что ожерелье собрал.
Бусин всё больше. Остаётся ненайденной пара.
Снова ищу. Только шансов почти никаких.
Вроде бы и так ожерелье выглядит неплохо,
Только охота, как было, его восстановить.
В который раз восхожу на вершину,
Выше которой в мире не бывает...
Не знаю зачем. Первооткрыватель,
А другие горы ниже намного.
Плюну на горы. И нырну в пещеру,
Глубже которой не сыскать на свете.
В этот момент я в мучениях умер,
И кем-то другим на земле родился.