Явился мерцающий призрак из давнего прошлого...
Ну что ж ты согнулся совсем под тяжёлыми ношами?
И что же тебя в этот дом в этот раз принесло?
Ты знаешь, мне часто являются древние призраки,
Кто был из-под крова надёжного вечностью изгнанным,
Где стёрлись с дверей календарь, долгий год и число.
Ну что ж, говори. Я тебя понемногу послушаю,
Скажу, что мы были когда-то родимыми душами,
Но ты вспоминаешь, что сам уничтожил давно.
Прошедшее скрыто за нами цепными воротами,
Там в тяжких ларцах жемчуга и червоное золото,
Высокие тронные залы, в которых темно.
Я бросился к случайному прохожему,
Как будто опознал седое прошлое...
Но обознался. Впрочем, как всегда.
Он мне являлся памятными лицами,
Забытыми из дневника страницами,
И исчезал в пучине без следа.
Я бросился. Хоть знаю — это кажется.
Давно могучим лесом стали саженцы,
И даже обратились в корабли.
Но не убить надежду непонятную,
И стали ноги на мгновенье ватными,
И твёрдо вновь к похожему пошли.
И ни да, и ни нет. Что ж, дождался ответа почтового...
Синий ящик с эмблемой явился моими оковами,
А недремлющим стражником — древний седой почтальон.
Он единственный вестник в холодном и сумрачном карцере,
Промежутки меж кратких визитов большие и разные,
В остальном — просто жизнь, но похожая сильно на сон.
Стражник носит мне пищу; то хлеб и вода перепрелая,
Чтоб не умер от голода меж каменистыми стенами,
Я читаю горбушку ржаную опять по утрам.
И ни да, и ни нет. Значит, пытки и казнь отдаляются.
Значит, мимо проходит свобода, далёкая странница,
Значит, мне приговором — навеки служить кандалам.
Нынче богат, но вот устарели монеты...
Больше никто не ездит в гербовых каретах,
В замках гранитных больше никто не живёт.
Больше никто шелка и парчу не оденет,
Золото и жемчуга остаются тенью,
Что невозможно на бирже пустить в оборот.
Время придёт, лимузины станут металлом,
Будут банкноты просто бумагой рваной,
Деньги уйдут в нули счётных машин.
Был я в своей эпохе лютой рваниной,
С кучей бумажек и самобеглой машиной,
Думал — на дне, но тогда достигал вершин.
Дошёл до пролива... Но нет здесь больше пролива.
Высокие скалы в море уходят обрывом.
А значит, время фрегату идти назад.
Года утекли из бочки горючим ромом,
Исчерчены мили по диким морям незнакомым,
И в сушу сегодня упёрся пытливый взгляд.
Но к северу разошлись ползком континенты,
Воды полоса горит полудённым светом,
И новый открылся путь в иные моря.
Уходит фрегат, нежданному счастью не веря,
Считая трюмные течи, в команде потери,
И вроде бы долгий путь проделан не зря.
Отрешился от паруса... Ныне иду против ветра,
В полный мёртвый штиль уплываю к бухте заветной,
И за мною дым поднимается в небеса,
Пересыпаны палубы мелкой угольной пылью,
Суетится механик — вдруг машина остынет?
И от лютой жары в котельной пашет в трусах.
А потом запасы угля тревожно считает.
С парусами стезя была, конечно, другая.
Вроде бухта та же на карте, неважно, как плыть.
Почему-то кажется, что паруса я предал,
И земля желанная сгинула в море бесследно,
Но стучит машина, идёт пароход во всю прыть.
Много за жизнь перепробовал ядов смертельных...
Долго возились врачи над моею постелью.
Было, и сам под кустами недвижно лежал.
Видно, когда-то испробовал чашу бессмертья,
Долго врачи удивлялись в летучей карете,
Как жив остался с укусами тысячи жал?
Шрамы вот только уснуть не дают к непогоде,
Да и в спокойное время частенько негоден
К дальним походам, и даже к соседу за стол.
Только смертельные яды испробую снова.
Буду живой, даже если не буду здоровый,
То ли дорога меня, то ли я путь нашёл.
Погашу воспоминаний старых лампу...
За зашторенным окошком дождь закапал,
Чуть подрагивает робкая листва.
Здесь не видно фонарей полночных, дальних,
Здесь обычно до утра закрыты ставни,
И на улицах высокая трава.
Не хватает вроде шума городского,
У подъезда недосказанного слова,
Пролетающих сквозь ночь железных птиц.
Крепко пахнет неостывшей старой печью.
И не знаю, что меня теперь излечит,
На какой из напрочь вырванных страниц.
Давно постарела моя дорогая кобыла...
По пахоте ветреной тащит соху через силу,
И едет небыстро, хоть надо бы нам поскорей.
И бросить бы надо. Но только она не подохла.
И чует надёжно в кормушке толчёные стёкла,
И недруга давнего в щёлке закрытых дверей,
Обходит подгнивших мостов ненадёжные доски.
Куда же бросать? В этой жизни всё кажется просто,
Но вот пригляделся, и стало намного сложней.
И снова кобыла телегу тяжёлую тянет,
Глядит на вечерних костров невысокое пламя,
И держит наш путь на гряду деревенских огней.
В долине королей твои покои...
Пожалуй, ты был этого достоин,
Обшиты стены горным хрусталём,
Обложен пол листами золотыми,
Таков твой дом украшенный отныне,
И долгой ночью, и летучим днём.
Твоя постель из бархата и шёлка,
В благоговеньи всё вокруг умолкло,
Хоть музыканты лишь сигнала ждут.
Но им молчать приходится навечно,
Сюда не попадётся первый встречный,
А лишь разбойник дерзкий, или плут.
Я в вагонах у жизни всю жизнь путешествовал зайцем...
От кондуктора строгого вечно привык я скрываться,
За горой чемоданов дремать на багажных местах,
Пробегать вдоль состава весёлой рысцой по перрону,
Восседать, запершись в туалете, как будто на троне,
Укрываться у насыпи, свой поджидая состав,
Отхлебнуть кипятка из нагретого к чаю титана,
Утащить на обед колбасы с полколечка желанной,
И в прокуренном тамбуре тихо подумать о том,
Почему мне билета на этот состав на осталось,
Даже в общий вагон, даже стоя, хоть самую малость,
Наблюдая, как поезд на склоне виляет хвостом.
Смерть понемногу с каждой секундой подкрадывается...
В ночь новогоднюю, долгими нудными пятницами,
С каждой получкой месячной, в каждый рассвет.
Верная маскировка — будто и нет.
Так и бредём со своими зловредными спутницами,
Будто бы не на кладбище, а прогуливаемся,
И под конец прогулки вернёмся домой.
Будто ещё прозвучит наш язык немой.
Давно отказали средства, сто раз проверенные...
Лихие кони предстали сивыми меринами,
Не то, что старее, или характер другой,
Но только не пашут, и не срываются в бой.
И вроде всё те же, в лучших конюшнях набранные,
Гнедые, рыжие, пегие с тёмными яблоками.
Лихие кони нынче не лучше кляч,
Успели отведать время боёв и удач.
Я сижу на рынке, торгую старыми раковинами,
Полинялыми картами, где сокровища спрятанные,
Перегнившими досками старых фрегатов и яхт.
Обо мне на рынке разное говорят...
Я знаком с галерами, с древними гордыми парусниками,
Знаю пенье сирен, и атаки драконов яростные,
Но никто не верит. Что с того? Не беда!
И в одном сойдутся — я сказочник хоть куда.
Тихо скрипит позабытая лодка уключинами...
Плещутся в волнах озёрных верёвки открученные.
Но никого в этой лодке, идущей в закат.
И молчалив заалелого берега скат.
Лодка проходит сквозь сети рыбачьи расставленные,
В тихих кувшинках следы не оставит проталинами,
Снова она появилась в последних лучах.
Тихо горит любопытство и мертвенный страх.
Новый опыт. Снова книга переписанная...
Снова путники из фляги капли слизывали,
Не измерив продолжительность дорог,
Понимая — может, жизни вышел срок.
Новый опыт. Но дороги неисследованные
Новых фляг на каждом шаге жадно требовали.
Значит, книги переписывать пора.
Нескончаемая тянется игра.
Бреду в одиночестве древнем дорожками парковыми...
Потоки дождя непослушную рощицу радовали.
Трава под порывами ветра проходит волной,
И сизые тучи закрыли дорогу стеной.
Дорожка уходит по полю, аллея заканчивается,
И рощи на местной степи только бедные падчерицы.
Бреду в одиночестве, в воле дождя и ветров,
Как будто уже никогда не вернуться под кров.
Постой ещё у обелиска мраморного...
Гляди на стену с выбитыми камерами.
Поправь свои цветы в бесчётный раз.
Проверь, что не закапало из глаз.
Но ждут дела земные, неоконченные,
И те, кто щедро на поминках потчевали,
Пора идти. Пока что кровь тепла,
И плоть не пережжённая зола.
Налетающий ветер зелёные ветви раскачивает...
Вроде в силе весна. Но в термометре цифры незначимые.
Будто осень вокруг, и обманом цветы расцвели,
И в обратную сторону нынче вращенье Земли.
Перепутаны календари, и дожди нескончаемые,
С удивлением птицы из Африки к веткам причаливали,
Узнавая погоду с которой ушли в перелёт.
Я всё жду: может, в зиму внезапно весна подойдёт.
Вот мы стоим, в парке зелёном позируем...
Будто играем роль, что мы здесь красивые.
Девочки нам тональником мажут прыщи.
Делаем вид, что кружки в руках горячи.
Сделаем вид, что сегодня мы крепко счастливы,
Если дозволим глупость, то чуть проказливо,
Так мы украсить пытаемся памяти след,
Тем, кто по фоткам будет искать ответ.