Я много чего на старых тропинках забросил...

Давно моросит дождями холодная осень.

И стал забирать чужое, тихо, без спроса.

Чего ожидать? Того, что дадут на подносе?

Но верно дожди траву пожелтелую косят,

Любые удачи всего-то скорые гости.

Река поперёк. Не видно заветный мостик.

И здесь ни к чему чужие взятые гроздья.

Подожди ещё, бесприютный грязный бродяга...

Не наполнена мутной водой дорожная фляга.

Мелкий стылый дождь до конца пока не доплакал,

Не давал надёжный товарищ условного знака,

И поломана в щепы верная старая палка.

Но когда бы бродягу держал хоть какой-то якорь?

Ничего в душе не осталось от липкого страха,

Из тюрьмы сбежит. Не на волю, так хоть на плаху.

Крутится смерчик на пыльной пустынной дороге...

Поднял пакет, а потом яркий провод потрогал.

Бросил оторванный лист с плоской крыши под ноги,

Старых акаций рядок взъерепенил немного.

Двинулся дальше, ничьей не затронув берлоги,

Надо бы мне поднимать по округе тревогу.

Только какой в этом толк, коль беда на пороге?

Смерчик гудит в проводах неприкаянным волком.

В чьи-то двери вновь пытаюсь достучаться...

Но, видать, давно уснули домочадцы.

Я бы рад в тюрьму, в холодный тёмный карцер,

Чтобы хлебом и водой раз в день питаться.

Сковородку неба месяц мажет смальцем,

Разлеглась трава периною для зайцев,

А дома вокруг оделись в крепкий панцирь.

Интересно, там кто жив ещё остался?

Как много висит на груди бутафорских медалей!

Тяжёлые гири сверкают под рампами сталью...

Зеваки сидят в полутьме, в переполненном зале.

И кубок из жести уже на арену доставлен.

Минутная слава сегодня нам кажется травлей,

Мы штанги толкаем, а в сердце зашиты печали,

Бездомная старость маячит туманною далью,

Но кто б рассказал нам об этом, да в самом начале?

Я, кажется, душою покалечен...

И руки отрубили мне по плечи.

Прошиты стопы сетью мелких трещин,

Язык оторван, и притом далече.

Глаза и ноздри обжигали свечи.

Душа жива. Но вот ничто не лечит.

Лежит себе пластом за старой печью.

Невесел врач, что на дороге встречен.

Половинки корыта лежат у землянки ветшалой...

Старый невод изорван на хитро припрятанных скалах.

И добычи в подтопленной лодке наловлено мало,

Хорошо, что не пущен на дно неподатливым валом.

Пролетели года. Всё мечтаю сорвать покрывало

С самых дальних земель, коль по морю ходить мне пристало,

Или стать мне царём в величавом дворце златоглавом.

Но опять отмеряю сажени кренящимся ялом.

В старом костре угасает дивная песня...

Тихо ворчит в котелке седая вода.

Тихо луна разливает по травам плесень,

Чтобы растаять за полночь без следа.

Как же на этой свободе людно и тесно!

И у костра юбилей где-то с двадцать лет.

Чай всё горчит дымком, но кажется пресным,

Слово скажи в темноту — и будет ответ.

В песочницу лезть? Пожалуй, мне поздновато...

Напиться ли вдрызг? Но какой же в похмелье прок.

Случайным странником снова срываюсь куда-то,

Домой возвращаясь в строго означенный срок.

Разбудят под утро грома лихого раскаты,

Напомнят, что надо ехать в новую даль.

И дома будет грустить чемодан невзятый,

Да ножик походный вновь не откроет сталь.

Кто-то ищет стоп-кран, чтоб покинуть поезд скорее...

А другой, на перроне, тщится догнать его.

Только ход состава по-прежнему скор и размерен,

В тихих сумерках гаснет закатное волшебство,

И на ключ закрыты в прокуренном тамбуре двери,

На ходу соскочить пытается пассажир,

А четвёртый проспал всю дорогу, глухая тетеря,

Но конечная станция. Здесь начинается мир.

Что у крестьянина нового? Будни на пашне...

Засветло встал, а по тёмному кратко уснул.

Жатва, посевы. И день так похож на вчерашний.

Катится волнами града нещадного гул.

Всё не побило. И это, наверное, важно.

На зиму хватит, ещё на посев по весне.

Старый мушкет на стене лет уж десять заряжен,

Только по дичи стреляет пока что во сне.

Здесь я был. Но только в очень прошлой жизни...

Да и город в прошлой жизни жил тогда.

Узнаю, но только с горькой укоризной,

И в бетон шальная скована вода.

Кто из нас, скажи, на волю нынче изгнан?

И меня в ответ не спрашивай о том.

Мы, что братья. То совсем недобрый признак.

Мы в лесу воспоминаний негустом.

Один уезжает. Другой на промокшем перроне

Глядит на огни уходящие, машет рукой...

Потом воротник на плаще ненадёжном чуть тронет,

Припомнив промозглый и серый домашний покой.

Придавлен к дорожным столбам купол неба огромный,

Три красные точки чуть видно в потоках дождя.

И хочется лихо по шпалам за ними в погоню,

Но дом не потерпит и часа разлуки спустя.

Давно мой двор исследован и тесен...

И если ценен — только для меня.

Я пыль стирал, и грязь, а то и плесень,

Вещей потёртых больше не храня.

Давно к походам не осталось спеси,

И в мире то же, что и во дворе.

И память попрошу — вернись, воскресни,

На виденной раз в тысячный заре.

Кто-то в прошлое, видно, проник, да ошибки исправил...

От оврага подальше отъехал подкошенный дом,

Испарилась куда-то сидевшая в лёгких отрава,

У соседа живой попугай, что задушен котом.

Обижаться на радость внезапную, в общем, не вправе,

Но не тают горячие шрамы на чёрствой душе.

Вместе с болью позора должна бы исчезнуть и слава,

Проверяю тревожно, не стёрлась ли память уже?

Много билетов купил... Выбирать придётся.

В горы до неба, в холод седых ледников.

В тёплый заветный край, с домом и садом,

В город столичный, с кучей рабочей возни.

Все поезда в единственный день отходят,

В кассе заветной новый билет беру,

В сельскую глушь, где бредёт к водопою стадо

По долетевшей с небес ледяной крупе.

Пора бы машину времени разработать...

Вернуться назад, исправить ошибок груз.

Поглубже вкопать забор, установленный слабо,

Приладить пламегаситель над старой трубой.

Но шепчет мудрец — загляни в грядущее лучше,

Исправь, если хочешь, ошибки грубые там.

И дальше гляди, узнай исправлениям цену,

И стоит ли править картинку в старом окне.

Позовите меня с собой, летучие ветры!

Я пока что справляюсь с течью расшатанных швов...

И не топит волна с пеной в высокой гриве,

И горят по бортам моим ходовые огни.

Но на берег вытащен, и далеко от моря,

Между старых улиц стою, залитый в бетон.

На колёсах машины уходят по носу прямо,

Исчезая между домов, на холмистом горбе.

Вроде бы всё... На покое пишу мемуары.

Если подымут в дорогу, ворчу, будто стар.

Не привлекает из горного озера рыба,

Вместо ветровки удобней по парку в пальто.

Только вот ветер далёкий повеял мне морем,

А надоело, пахнул жарким зноем пустынь.

Нынче несёт от морозов арктических кремом,

Снова я жаждой дорог многолетних живу.

Вроде письма электронные мгновенны...

Только сбоит несгибаемая сеть,

Как пшеница, что легла на жёлтой ниве,

И скользит, как по ухабам колея.

И компьютер захандрил, и повисает.

И прочёл ли запоздалый адресат?

До чего зависим нынче от железа,

Как бездомный от похлёбки на костре.