Пора бы и мне собирать перемшелые камни...
На дальней дороге рубить молодые леса,
В часах заржавелых завод закрутить попытаться,
И пальцем заросшее пылью окно протереть.
И медь на раскопанном примусе счистить немного,
Почиркать истлелою спичкой о борт коробка.
Рука устаёт от попыток вернуть реку в русло,
И чувства обманут, и жизни лихая игра.
Искал я книгу... Да она сгорела.
И пеплом разлетелась над землёй.
Покой утратил я, о том не зная,
По краю, по дворам чужим ходил.
И сил утратил безвозвратно много,
Пороги заступая каждый раз,
Сейчас, казалось, обрету я книгу.
За мигом миг я жизнь свою терял.
Пробиваются в смутном эфире обрывки сигналов...
И в начало глухих монологов пытаюсь попасть,
Чтобы часть непонятных призывов услышать хотя бы.
Нитью слабой на бланке слова, да и буквы пишу;
Чуть дышу, но опять голоса в океане утопли,
Может, вопли, а может, и шёпот сквозь скрипы звучат,
И свеча мне запас чуть дольше растянет.
Мыслей странных читаю поток, микрофону кивая.
Нет ни гроша, но богатства сулит карта...
Пусто сейчас на столе, но растёт урожай.
В древних томах неясно, но снова за партой,
Вслед улетевшей стреле уходить решай.
Нынче нужда, а сегодня звучат посулы,
Завтрашний день с процентом долги возвратит.
Старый усталый конник тропой подлунной
Вызови тень, и отсыпь ей битых корыт.
Приходит пора. Из тела лезут осколки...
Казалось, они давно уже с плотью срослись.
И вроде не под прицелом, на грани ломкой,
В глубоком лихом вираже разрезая высь.
И кожа срослась, нутро не чуяло стали,
Но кровь полилась, металл в разрезе блестит.
Гремит поднебесный гром, разрывая дали,
И прошлого призрак восстал, сжигая зенит.
Мне достался счастливый билет, да только на память...
По нему уехал давно пассажир другой.
Над речным заливом серые тучи и слякоть,
И почти темно, и почти что верный покой.
Но тревожит билет, и в дорогу дальнюю манит,
В пролетевшие дни, в отменённые поезда.
За окошком сырость немного, да флаги на кране,
Маяка огни, да уходит к морю вода.
Старый билет в неистрёпанной книге старинной...
Верно, читатель в дороге тебя сохранил,
Тихо укачанный дрёмой у старой картины
Мчащихся рощиц убогих, да сельских могил.
Книгу, как видно, с тех пор никогда не читали,
Мне же целее досталась. Спасибо на том.
Что не в растопку, в костёр, не в помойные дали,
Просто похмельная малость под старым кустом.
Летний зной... А мы всё зиму ожидаем.
А пройдёт зима, и снова пыльный жар.
Из ворот тюрьмы сбегает уток стая,
Отгулять сполна, но до закатных чар,
И опять к себе на птичник возвратиться,
Где ни зверя нет, но есть тепло и корм.
Что у вас в мольбе, прирученные птицы?
Вроде мил вам свет, но вот смертелен шторм.
Стоят в середине дороги пустые ворота...
Закрыты засовом, и путника резвого ждут.
Ворона закаркает строго, с крутого полёта
Усядется снова, с отсчётом тягучих минут.
Дорога наезжена, ржавчиной створки покрыты,
Ворона, питаешься где? Глазом скосит в ответ.
Разметкой опасность означена, сколоты плиты,
И в этой седой пустоте утекла сотня лет.
Неважный в океане путь ледовый...
Пешком нельзя пройти, проплыть нельзя.
Торосных изваяний почерк новый
Под солнышком блестит, змеёй скользя,
А после гром обрушит канонадой.
Летать осталось научиться мне,
Сухим пером подняться с солнцем рядом,
И запоздало утонуть во сне.
Скоро будет весна... Превратится в болото дорога.
Разлучит нас горячее солнце, лихое тепло.
Возвратятся заморские птицы, и будет их много,
Снег недолго оплачет, и сгинет за тёмным углом.
Перекроют ожившие реки могучим разливом,
А потом подустанут, но вброд их нельзя перейти.
Поселковые крыши за тундрой распластанной сгинут,
И ликует, смеётся народ у разрыва пути.
Все улетели... А я на льдине остался.
Близится летний жар, да гибель сулит.
Мокрой постелью снег протекает сквозь пальцы,
Сеянцы точат глыбы плывущей гранит.
Рады теплу люди, звери и птицы,
Рыбы, наверное, тоже в своей глубине.
Садом на крепкой земле не успел разжиться,
Всхлипом волны у ног доволен вполне.
Мы шли по воде и суше к забытому дому...
Мы знали, что там давно нас не ждёт никто.
Земли припасённая горсть обратилась комом,
И стали калёной котёл одно решето.
И может, что зверь лесной на обед поджидает,
И только к заветному дому успеть бы дойти.
Но кожей мы чуем, что жизнь уносит, крутая,
Осколки мечты по дуге земного пути.
Торопиться пытался... Пешком уходил по рельсам.
На резиновой лодке на вёслах за море плыл.
Чёрной птицей поезд меня нагонял, железный,
Ночью в спину прожектор лихой, пароходный, бил.
Всё равно в свой час. Но хочу успеть поскорее.
Неохота на старых вокзалах сидеть и ждать.
Перед сном брожу по перрону затравленным зверем,
Липким потом опять на спине возникла печать.
Лодка досталась... Простите, моря-океаны.
Реки длины бесконечной текут подо мной.
Сводка погоды, да свёрнутый парус желанный,
Крепко пропахший лесами полуденный зной.
Всюду видать берега, здесь валы небольшие,
Вдох не наполнится доверху солью морской.
Своды небес остаются заветною ширью,
Плох нынче в драной палатке бывает покой.
Свечи гасит налетевший вольный ветер...
Окна надо бы закрыть. Да только лень.
Вечер снова наступил на белом свете,
Соткан тучами сиреневыми плен.
Водопад на трепет листьев рухнет скоро,
А пока летит на стол песок и пыль.
Невпопад закатный луч глядит сквозь гору,
В облаках играя в небыль или быль.
На утренник детский приду с философским трактатом,
На пьесу добуду наждак да ключей разводных...
В прокуренной комнате, в бликах слепого заката
Пролезу с мольбертом и ящиком красок сухих.
Давно невпопад. И давно все друзья попривыкли.
Привык я и сам. Незнакомцы таращат глаза.
Окно вам покажет, как золото плавлю на тигле.
Увы! На балу удалось откроить с полчаса.
Идут по темноте седой гуляки...
И те, кто на работе допахал.
Салют гремит, и прячутся собаки,
В воде дрожат огни ночных зеркал.
Кто допоздна гостями засиделся,
Скорей спешат. А я покинул дом.
Сто лет прошли. Ещё не встало сердце.
Огней пока не затянуло льдом.
Сапоги истоптались, настойчиво требуют каши...
Изорвались штаны, расползаются ветхой трухой.
У реки неизвестной, похоже, пристанище наше,
Только малость освоиться. В общем, пора на покой.
Что сумели? Немного. Скудны на телеге припасы.
И звонок прозвенел, оставайся, докуда дошёл.
Но до целей охота добраться, хороших и разных,
Лепесток на весеннем цветке до сих пор не отцвёл.
Трудно представить, что было вокруг иначе...
Память шалит, ничуть не решает задачу.
Вроде бы здесь стояли старые дачи,
Нынче жилой район бетоном прохвачен,
Старое дерево о пролетевшем плачет.
Часто и мы не считали свои удачи,
Время держали тихой, изъезженной клячей,
Скоро транжиря листы календарных пачек.