Всё не так. И всё некстати... Значит, надо тихо запалить листок своих заветных планов, и мечтаний, поглядеть, как яркий трепетный огонь бумаги тело в серый пепел обращает.
Дальше будет всё иначе. Доставай скорей листок, и ручку в зубы, и пиши, о чём по новой ты мечтаешь, что теперь решаешь сделать, и какие нынче цели будут видимы для глаза.
Хоть твердил усталый брокер: покупай, что подешевле, за бесценок, а потом цена подскочит, будешь сытый и богач. Да только брокер этот нынче нищета, и под забором.
Что ты хочешь от меня, престарелая бродячая собака?
Не бродяга я, только вот в лачуге шаром покати.
Пол-картошки,
Да сметённых со стола хлебных крошек набито в горсти.
Ты не станешь есть такое, бродяги привередливы нынче,
Мяса ждут.
Поищи у других. У соседей дома побогаче.
Ну, а мне возвращаться в мой хлипкий и призрачный уют.
Вроде хранит нас летучая дивная осень...
Вроде тепло и светло, даже сухо пока.
Тянет
Клин журавлиный, последний, скорей на юга.
В летней одежде закаты всё раньше встречаем,
В сумрак встаём.
Жёлтые листья с деревьев давно облетели,
Но надвигается летний, раскатистый гром.
Я пока что нахожу во льдах дорогу...
Перемычки. Полыньи. Змеится след.
Скоро встанет
Вал торосов, загораживая свет.
Ездовых собак готовая упряжка
Часа ждёт.
Но пока идёт потрёпанный корабль,
Раздвигая мятым носом хрупкий лёд.
Неси же меня поскорей, беглых стрелок дорога!
Кому-то просёлки, кому ширина автострад,
Кому-то с оплатой,
Кому бездорожьем лесным, он и этому рад,
Кому-то накатанный зимник, что к лету растает.
А мне ширина
Витых перекрёстков, и тишь городских закоулков,
И лет промелькнувших по стороны обе стена.
Ищу билет, куда закрыты рейсы...
Где полоса разобрана давно,
Отселен город,
Что раз сверкнул в минувших дней кино.
И та земля затоплена морями,
Там рыб не счесть.
Но каждый день к заветному окошку
Я вновь иду. А вдруг билеты есть?
Я хотел изумруды. А мне предлагают стекляшки,
Что сверкают приятно, и сущие стоят гроши.
Вместо ратных доспехов
Мне камзол подают, что батистом и шёлком расшит.
А копьё мне садовыми ножницами заменили,
Мол, пойдёт.
И гостиничный номер предстал мне и кровом, и домом,
Где пытаюсь укрыться от бед и душевных невзгод.
Старый горожанин приезжих зовёт деревенщинами,
Что не умеют дороги оживлённой перейти.
Меченое
Носит кольцо, не снимая, у себя на груди,
Где по минутам вся жизнь в этом городе расписанная,
Кто он, и что,
Где от рождения буквы и знаки нанизывали.
Где у приезжего будет вместо знаков решето.
Тьма,
Ночь.
Льёт
Дождь.
Дом
Сух,
Стук
Глух.
Кто
Ты,
Из
Тьмы?
Друг,
Враг?
Тишь.
Мрак.
Текут беззаботные воды, но друг с другом не смешиваются...
И разные по цвету, и несхожи меж собою на вкус.
Проплешинами
Сверкает плавучих коряг непоседливый груз.
Текут эти воды по единому руслу проточенному,
Несутся в морях.
То сквозь океаны, то жмутся побережий обочинами,
Но цвет сохраняют, и с истоков захваченный прах.
По древним архивам, по старым забытым домам я ищу цепь следов непрерывную предков...
Но что-то связать не могу, там сплошные обрывки, что мне в непрерывную нить не управить никак. И десятки таких разноцветных кусков повисают на мне, ожидая момента.
На что-то надеюсь, на некий неведомый знак, что разгонит всю тьму, и увяжет обрывки.
Как, скажи, в неспокойной душе сочетать несочетаемое?
Бедняком неподвластным бывать, и несметным богачом?
Режут кратерами
Поднебесные льдинки в пыли письмена, что не прочёл...
Только пыль не превращается в грязь под тяжёлыми градинами,
Я же так не могу.
И в душе то жара, то тропический ливень украденное
Беспощадно смывает, что скрыто было в зимнюю пургу.
Как тяжело мне тома оставлять недочитанные...
Бросить в начале, а может, и в самом конце.
Впитывали
Тихо салфетки мой пот на горячем лице.
Книга не та. Оставлять ли теперь книги брошенные?
Брошу. Но жаль.
Тлеют в пыли за спиной все судьбины непрожитые,
Зной беспощадный, метель и осенняя хмарь.
Потерпи ещё, дорога искалеченная...
Расширение всегда нелёгкий путь.
Рвётся трещинами,
Расползается асфальтовая грудь.
Скоро, скоро будет кожа бетонированная,
Не пробьёшь.
И бульдозеры отвалами поигрывают,
И вонзают в плоть и кровь блестящий нож.
Я вновь не уверен, что эти учебники правильные...
И цифры в соседней деревне всё так же верны.
И капельками
Стечёт трафаретная краска с учебной стены.
Законы сего бытия нам казались незыблемыми,
Как свет.
Но только кукушка не радует точными вылетами,
И мы позабыли про день, и про сон, и обед.
Несутся кадры, резвые ускоренные...
Да вот на деле медленны они.
За двориками
Мерцают фонарей седых огни.
Кусты проход загородили зарослями,
И скрыли ночь.
Трамваи подают сигналы жалостливые,
Но вот не сможет им никто помочь.
Обрывается в пропасть дорога, что бритвой отрезанная...
И такой же обрыв остаётся у нас за спиной.
Мы не брезговали
Ни по грязи идти, ни по лужам нырять с головой,
Ни по скользким и мшистым камням в поднебесье вскарабкиваться,
Всё вперёд.
Только пропасти нынче на страже застыли охранницами,
Значит, вбок. И быть может, на этом пути повезёт.
В старом альбоме давно пожелтела фотография...
Номер телефонный устарел, и отвечает гудком.
В крапинах
Адрес на ветхом конверте мне почти незнаком.
Долго же искал. И наверное, завтра на поиски
Снова уйду.
Будет дорога идти по ущельям, и по лесу,
Что перехожены были ещё в прошлом году.
Иной раз только в самом конце жизни и на очень краткое время приваливает счастье. А иногда не приваливает. А иногда мелькнёт в юности, и было таково. Живи, да вспоминай.
Некая субъективная история. Отчего б не быть счастливым здесь и сейчас? А потому, что придёт оно там, и позже. Или... Но пока живёшь, всё надеешься. Что оно вернётся, или всё-таки придёт, если не уходило.
Что эта субъективная материя придёт, как наркотический бред к наркоману. Или облегчение к больному. Или... Что это сравнение некорректно. Но корректно, или нет, а всё ждёшь. И стараешься жить.
Заветная книга сверкает измятыми страницами,
Где каждое слово подчёркнуто карандашом...
И лицами
Сверкают чернильные рисунки в формате большом.
Из книги другой половина страниц с мясом вырвана,
Захочешь, читай.
Сюжеты простые: где грозные, где тихие и мирные,
Порхают самолётиками дымно сгорающих стай.