Рыбаки ждут с удочками, зовут громко...
А я ружьё купил, хочу на охоту.
Пока что стрелок из меня никудышный,
Но крепко тренируюсь птицу бить с лёту.
Рыбаки ждут, просят двустволку забросить,
Мол, рыболов вышел из меня отличный.
Я ведь и с удочкой начинал когда-то,
И любой костёр бывал в коробке спичкой.
Забытые года мимо памяти потёртой летели...
Я был здесь. Хотя никогда в этом мире не бывал.
Глядел я в бинокль с вороньего гнезда у фрегата,
А старый рулевой с молодым закрутили штурвал,
И мы мимо бухты прошли. Но сегодня я вернулся,
В облупленной шлюпке, не давая положенный салют.
И мне не дадут теперь приветственного громкого залпа,
Года пронеслись. И немного волнительных минут.
Взялся построить замок...
А строить его больше сотни лет.
Это без перерывов на сон и отдых,
На баню и на обед.
Не увидать плодов в деле,
Не узнать, достроит ли кто.
И солнце моё в шапке,
И поит допьяна решето.
Поищу-ка для рыбки золотой я разбитое корыто...
Потому как сословие менять неохота давно.
И землянка не кажется больше негодным жилищем,
Умереть мне от старости, видимо, в ней суждено.
Но корыто тревожит. Ведь как с ним, с разбитым корытом?
Постирать невозможно одежду, солёную насквозь.
И лелею мечту. Но не является заветная рыбка,
Оставляя в рваном неводе ракушек изломанных горсть.
Что мне осталось? Воды недопитая фляга.
Хлеба последнего чёрствый, иссохший кусок.
Нынче тупая, истёртая старая бритва,
Да в перешитой суме гость незваный — песок.
Сколько прошёл? И по вёрстам я сбился со счёта.
Может, вернулся, а может, сажень за спиной.
Утро. Ночлега костёр обращается в пепел.
Плещет река под обрывом негромкой волной.
Я смотрел вокруг. Но ничего не видел...
Слушал музыку. А слышал тишину.
Яства пробовал. Но все они безвкусны.
Трогал бархат, чуял пустоту одну.
Видел сны. Но ничего о них не помнил.
Ноги сбиты. Только с места не сошёл.
Вроде старость. Вроде жизнь почти прожита.
Снова кажется — пешком иду под стол.
Меня укачало... Когда же теперь остановка?
Но петлями вьётся по склону крутой серпантин.
Не может на склонах крутых задержаться автобус,
Среди потрясающих горных зелёных картин.
Остался пакет. Да и он будет ехать со мною
До самой конечной, когда пассажиры сойдут.
Объедки и шкурки, и прочий обеденный мусор
И я понесу на отсчёте последних минут.
Ищу маршрут. И время остановки...
Но только те, что были, на табло.
Звучат гудки. Пора и по вагонам.
И каплями дождя рябит стекло.
Билет без места. Сквозь состав кочую.
От спального в плацкарту, и назад.
А мимо едут города и страны,
Я всё хочу свой дом и малый сад.
Погоди. Мне ложиться на плаху пока слишком рано...
Я ещё посижу за решёткой, в тяжёлых цепях.
Но скрипит заржавелая дверь, и соседей уводят,
И влетает в темницу сырой запах гнили и прах.
Оглашает судья на помосте свои приговоры,
Если честно, то он справедлив. И на плаху пора.
Принесли хлеб и воду. Пока неизвестность в запасе.
От полудня до ночи. От вечера и до утра.
Плотные плащи нам в дороге казались излишествами,
Равно шерстяное одеяло и кров над головой.
Белого хлеба куски нам казались пиршествами,
Что недопустимы в лесах и меж травы полевой.
Да и в лачуге к чему украшенья бриллиантовые?
Сытость и покой не имеют цены у бродяг.
В рваных ботинках мы жилы на пашне выматывали,
Мёрзли в ночи, презирая полтину и пятак.
Беседовал со старыми сказочниками,
Что жизнь и смерть в притчи переиначивали:
У одних сказки добрые и приторные,
А другие всё с чернухой заигрывали...
Жизнь мимо проносится, отзеркаленная,
Да излишки пара из котла стравливая,
На этих дачах не останавливается,
Со смертью в паре, полночными странницами.
Листаю я прошлое... Только пустыми страницами
Моя биография радует слезящийся глаз.
Как будто неведомый ластик все буквы послизывал,
И даже казалось, что он там проходился не раз.
Беру карандаш, и уродую книгу каракулями,
Пишу и рисую, и снова заполняю пустоту.
Но мнится мне, ластик опять устранит тени знаковые,
Разрушив песочные замки и смелую мечту.
Ветер опять обманывает:
Чуть подул, и опять штиль...
Авралы плановые,
Да близкой пустыни над морем пыль.
Тянут фрегат шлюпки вёсельные,
А далеко ли уйдёшь на них?
Так и стоим с битыми козырями,
Около берегов чужих.
Я тащил через лето котомку с подлатанными валенками,
По жаре и по зною две пары резиновых сапог,
Чтобы ноги в грязи и снегу не бывали окровавленные,
Помечая мой путь в каждый трудный ожидаемый срок.
Но в котомке нет места у меня под ботинки шипованные,
Под большие снегоступы, и туфли для плавленных пустынь.
И запасы котомки меня к одной дороге приковывали,
Где трава и бурьян, и промокшие по осени кусты.
Где же на карте дорога лихая, с колдобинами?
Здесь должен быть только лес, неприступный, густой...
Вьётся дорога, шаги отмеряются пройденные,
Даже ночами пускают в избу на постой.
Там, где дорога отмечена, горы заснеженные,
И никаких, даже малых тропинок в обход.
Карта без пятен, нигде не сверкает проплешинами,
Самая точная в мире, а всё-таки врёт.
Много пятен... Буду чистить растворителями
Биографию, и совести фасон.
Строго смотрят нынче очи, шибко бдительные,
Хоть и клонит старый разум в тихий сон.
Вместо краски лезет пятнами белеющими
Расползающейся ткани древний крой.
Всё исправлено. И выцветшими зрелищами
Память стала, и одной большой дырой.
Осел в неизвестном селе, познакомился с жителями,
Решил, что пора бы осесть на осёдлый покой...
Для дома готовы деревья, на брёвна распиленные,
Вода и от пашни кусок у меня под рукой.
И кажется, больше не буду скитаться со странниками,
И снежное небо не будет моим потолком.
Но что-то тревожит душа, на дорогах израненная,
Ей мяса охота, а вовсе не хлеб с молоком.
Давно жилища рушатся, заброшенные...
Пусть даже королевские дворцы.
Там нет принцесс с заветными горошинами,
Не спят в конюшне короли-скворцы,
Пастушка там не прячется за фрейлинами.
Там даже привидений след пропал.
Там пыль одна, глубокая, расстеленная.
И выпавших камней играет бал.
Я пытался роман-эпопею сложить междометиями...
Получилось. Почти. И пылятся на полке тома.
Комары по ночам тем работам бывали свидетелями,
Да бессонные мыши, что лезли в мои закрома.
Обитатели жёлтого дома мне счёт за украденное
Предъявили, заметив, что это роман — плагиат.
Ну, а гневные тучи в окно барабанили градинами,
Что дороже цены я свой труд продаю во сто крат.
Кажется мне иногда, будто всё идёт по-прежнему...
Те же небеса, тот же облачный горящий закат.
Простыни знакомые сосед на балконе развешивал,
Тот же на заборе облезлый многолетний плакат.
Только седее я стал, и тревожит давление,
Вроде бы в этом отличие от прежних времён.
Только вот новые песни тревожат за стенами,
И неохота катится с каждым днём под уклон.