Я совсем не курю. Но одежда моя прокуренная...
На лице остаётся помада, следы напудренные,
Никакого грима я в жизни не знал своей.
Я непьющий. Но перегаром несу понедельниками.
Не считаю с удочкой верной часы размеренные,
Но пропахся рыбой, как будто ловил много дней.
Не водитель. Цветут на штанах пятна бензиновые.
И в какой же точке чужие тона осиливали,
Прогоняя мой запах, одеколон тройной.
В кочегары пойду, котлы поддержать натопленные,
Провоняю мазутом, ветошами просмоленными,
И пойду других обдавать гари волной.
Что ж... Наступает заветная ночь пред экзаменами.
Те, кто прошедшие сессии верно заваливали,
Те, кто прошедшие дни до конца отгулял,
Нынче сидят до утра над седыми учебниками.
Кто-то конспекты писал, речи слушал размеренные,
Только и он повторенья включил ритуал.
В эту заветную ночь нагоняют утраченное,
Снова равны все ленивцы, и кто отбатрачивали
Каждую пару, и каждый лихой семинар.
Всё обнулилось. Глаза не моргают, слезящиеся.
Пачки шпаргалок за пояс упрятаны ящерицами,
В пепельнице сигаретный пылает пожар.
Как же к старости мы стали недоверчивыми!
По весне глядим на вётлы со скворечниками,
Ожидая, прилетят ли в этот раз?
Будто было в нашей жизни чудо сбывшееся,
Вечный снег, зима, на юге воцарившаяся,
Многолетний лёд, насколько хватит глаз.
Ноги ноют, в волчьих ямах переломанные,
Да... Мы резвой жизнью не были балованные,
Научились осторожности сполна.
Молодые ловят пламя обжигающее,
Недолеченные, мчатся за товарищами,
И пока им невдомёк, что ночь темна.
Пытайся узнать... Прочертили морщины извилистые,
Осталась пока шевелюра, недолгими милостями,
Но выцвела золотом, или, скорее, в лимон.
Я часто преследуем трепетными одноклассниками,
Что все небылицы о мне каждым встречным рассказывали,
Но это не я. Вам приснился уродливый сон.
Фамилия в паспорте странно звучит, переправленная,
И старых моих фотографий с немыми подпалинами
Не стоит искать. Вы другого, конечно, нашли.
Кого вы искали, тот умер с разбитыми глобусами,
А я проживаю на даче с водою колодезною,
И тихо копаю свои десять соток земли.
Взлетают пеплом письма непрочитанные,
Подарки белый свет ещё не видывали,
Но в упаковке брошены в огонь...
Мечта в дороге без конца опаздывала,
Душа молчала, тихой клятвой связанная,
А сердце издавало тихий стон.
Душа не дожила до часа праздничного,
В палате сердцу смесь по трубкам вкачивали,
Но линия прямая жжёт экран.
Нет, не стучись, мечта в ворота запертые,
Хмельного дозы, было время, радовали,
А нынче не поможет и стакан.
Предо мной три дороги. Одна же из них заминирована...
На измученном камне заветная тайнопись выгравирована,
Но подсказки, как это прочесть, не видать, не найти.
На дороге другой волчьи ямы, капканы расставленные,
А на третьей приманка разложена, крепко отравленная,
И попробуй, сыщи пропитанье на этом пути.
Я иду. Попадаются скатерти с пышными лакомствами.
Не отравлено. Брюхо набитое скорбно мне жалуется,
Но попробуй, от этого яства теперь оторвись.
И дворцы на дороге, в них спальни с постелями шёлковыми.
Оставайся же, путник, и сбрось все одежды изорванные.
Не дошёл? Так зачем тебе холод, и чистая высь.
Я залезаю с утра в вагон переполненный...
Слышу дыханье тяжкое, с бранью и стонами,
И неохота, только торопятся все.
Кто-то успел присесть на скамейку твёрдую,
Тыкают в ноги носы с собачьими мордами,
А за окном зорька во всей красе.
Кто-то сойдёт по делам на ближайшей станции,
Мне до конца. Платформы проходят ранцами,
Тяпками и граблями, воем котов.
Может быть, электричка в пути сломается.
Впрочем, а мне-то с того какая разница?
Еду пока. Но сойти я давно готов.
Подарки нас ждут... Да только они не понравятся.
Нагрянет летучая жизнь, грядущая странница,
Нарядит клоуном, сразу заставит плясать.
Обрушит дома, тёплые и привычные,
У нас отберёт огниво, одарит спичками,
Да новый хрустальный дом обожжёт глаза.
Минуту спустя и это быстро изменится,
Пускает петарды в небо лихая ракетница,
А мы надеваем скафандры, ракеты ждём.
В прогорклом песке оседают осколки прошлого,
Грядущее стало сегодня забытым крошевом,
Осел небоскрёб в тумане цементном, густом.
Я смотрю в окно на рассвет, и на солнце яркое...
На ветвях грачи беспощадно и резво каркали,
И горели лужи на старом асфальте огнём.
Вечный друг мой, кактус, спокоен на подоконнике,
Ожидают на детской площадке цветные слоники,
И резной крокодил с большим цементным конём.
Как тепло вокруг, и какие запахи кружатся!
Вот нога застывает от мерзкой холодной лужицы,
Да рука упирается в стену из склизких камней.
Я в подвале сижу. Что же там, наверху, неведомо.
И давно все ступени вокруг за года исследовал,
Но нельзя пройти целиком до скончания дней.
Та же дорога, пробитая дальними предками...
Ниточка тянется, в дикой степи незаметная,
Вьётся в дремучем лесу и кружит меж болот.
Знаю, что в старой харчевне на стол приготовлено,
Тихо плююсь, зарекаюсь подохнуть от голода,
И не испробовать, если мне вдруг повезёт.
Только напьюсь и наемся, и снова дорогами
Следом за предками следую маршами ровными,
Всё повторю, ничего мне забыть не дадут.
Та же калитка, и та же у дома завалинки,
Те же суждения, что современность неправильна,
Тот же печальный подсчёт убежавших минут.
Голубям дворовым булки все раскрошены,
Старый дом, давно усталый и изношенный,
Перекрашен, и залеплен мишурой...
Тише, голуби! Крупа давно закончилась,
Завершил певец концерты полуночные,
Что тревожил двор гитарною игрой.
Но к скамейке всё слетаются, привычные,
Где когда-то дед под вечер чиркал спичками,
И раскуривал острейший "Беломор".
Не ношу давно в руках своих подсолнуха,
Не щелкаю на асфальт несносным олухом,
Но чего-то жду от жизни до сих пор.
Признание вам напишу... Но признанье корявое.
Как будто картину писать неумелыми лапами,
Как будто вороне мелодию петь соловья.
И подвиги я совершал. И жалел о содеянном.
И строил дома. И сажать попытался я дерево.
Добычу седых королей подстрелить из ружья.
И много чего натворил для заветной избранницы,
Признание вам напишу. Может, это понравится?
Почти что все средства надёжные пущены в ход.
Но время моё потихоньку склоняется к вечеру,
А поиски верных рецептов такие же вечные,
И тот же известный любовного сна поворот.
Сидит на дне большой фрегат потопленный,
Недвижный под ветрами и под волнами,
А кажется, идёт к чужим краям...
И реет флаг. И пушка ждёт под парусом.
Корветы просят о пощаде жалостно
У корабля, что мёртвым предан снам.
Сейчас по борту портики откроются,
И грянет залп, пополнив счёт утопленниц,
Но вот молчит предательски пока.
Да я и сам давно потрёпан страхами,
Уж больно долго снасти аккуратные,
И явно борт подкрасила рука.
Поглядеть бы красоты... Но мчатся столбы придорожные.
Пассажиры-соседи мелькают испитыми рожами,
Замереть бы мгновению. Я от мельканий устал.
Не успел разглядеть, чей стоит у обочины памятник,
Не успел прочитать на табличке посланье опрятное,
Только мельком увидел тяжёлый, большой пьедестал.
Кинолентой стремительной в окнах пейзажи меняются,
Бесприютная жизнь понемногу приблизилась к пятнице,
Понедельник тяжёлый, до крови, но всё впереди.
И в окне телевизор, а я так хочу фотографии,
У меня не спросили, и всё мне казалось неправильным,
Только крестик забытый сильнее печёт на груди.
Тихо иду по старым стёртым ступеням...
Лестницы долгой вечный, счастливый пленник.
Но не могу понять, наверх, или вниз.
Где-то внизу с крепким вином кладовая,
На чердаке голубей беззаботных стая,
Мне же глухой темноты скрытый каприз.
Чиркну заветной спичкой, стены из камня,
Низкий сырой потолок частью обвален,
Но не видать ничего в чёрной дыре.
Спичка погасла. Их в коробке так мало.
Жечь без нужды столь ценный запас не пристало.
Снова вслепую ход в странной игре.
Листаю потёртую пачку забытых писем...
Как будто гербария школьного шелест листьев.
Зелёные листья засохли в альбоме теперь.
Пытаюсь вернуть, что сгинуло безвозвратно,
На детской футболке отмыть шоколада пятна,
Но только футболка тряпкой легла под дверь.
А время всё гонит. И надо спешить по делу.
Листва позабытых писем ещё не сгорела,
Но надо бросать, надо о прошлом забыть,
Забыть о мечтах, о трепетном настоящем,
Тащить неизменно телегу жалкою клячей,
Но так, чтоб казалось, что мчишь по камням во всю прыть.
Я всего лишь конь. Но меня до сих пор боятся...
Мой угрюмый прадед плясал беспощадным танцем
По телам живых и уже умерших врагов.
И его прапрадеды вихрем летали грозным,
Пехотинцы помнят: беги, как не стало поздно,
На равнине коню не сыскать ни преград, ни оков.
И давно под солнцем текут времена другие,
Пулемёты, танки, птицы стальные с ними,
Я давно не в строю. Без брони. Седок без меча.
Но боятся меня. И ждут дикой конной лавы.
Остаётся с нами навечно старая слава,
У кого-то лекаря, а у кого палача.
Гроб открываю, целую любимые кости...
Вновь годовщина. Такая же стылая осень.
Крышку закрою, продолжу намеченный путь.
Запах ослаб, и сегодня почти незаметен,
Только сложили о мне много пакостных сплетен,
Впрочем, с годами осела песочная муть.
Вроде мы вместе. Везу по знакомым дорогам,
Ту, что поклялся любить до могилы и гроба.
Сделал и больше. И каждую ночь целовал.
Череп уже побелел. Ничего не ответит.
Видно, застрял я в столь быстро оконченном лете.
Что-то пытаюсь увидеть в осколках зеркал.
Слезли с поезда. А куртка где родная?
На моих плечах чужая оседает...
Впору будет разве что на толстяка.
Разошлись. И не найдёшь теперь беднягу,
Он порвёт мою с короткого напряга.
Но защита в непогоду есть пока.
На одной ноге сапог, а был кроссовок,
На другой ботинок стоптанный неловок,
Не пытаюсь больше старые найти.
Мы идём, чужие вещи примеряя,
Словно судьбами махнулись, не играя,
Там, где в стороны расходятся пути.
Привязанный пёс, расскажи мне, о чём ты мечтаешь?
На старой помойке осела дворовая стая,
Зальют их дожди, и терзает нещадно мороз...
Я тоже мечтал. Только вышла она за другого.
Сюжет измусоленный, дико банальный, не новый.
Отныне волнуют продукты, да снега прогноз.
И всё же мечтаю. О сгинувшем прошлом и давнем.
Что пару недель, и найдётся счастливая гавань.
А может, и месяц. А может, ещё пару лет.
Но нынче надену тулуп, сапоги потеплее.
Ты, друг мой лохматый, упрячься-ка в будку скорее.
Иные задачи совсем не имеют ответ.