Снова иду... Проверяю круги спасательные.

Много же их скопилось, этих кругов.

Очень давно в горах с другими старателями

Жилы ищу. Палатка мне стол и кров.

Дарят круги родственники заботливые,

Шлюпку ещё подарили, и к ней весло.

Было, смеялся сильно, с хрипом и коликами,

Только всё шлют, будто судьбе назло.

Наполнена жизнь моя суровыми тренерами...

Один фехтовальщик, другой искусный пловец.

Боксеры ставили мне удары проверенные,

А шаг и дыханье вёл марафонский беглец.

И надобно плыть за море, бурное, пенистое,

За горы высокие резво и быстро дойти.

И всё пригодилось, даже ракетки теннисные,

На долгом и очень опасном в старость пути.

До сих пор ожидают санки, временем погнутые...

Но не хочет снег укрывать цветы и траву.

По дорожке голой, со скрежетами и грохотами,

Я таскаю санки порой, и этим живу.

Иногда приходят морозы, крепкие, северные,

Только снег от них по дороге давно отстал.

И убитая зелень ляжет по парку веерами,

Да в заветные лужи ушли глубина зеркал.

Служит пока что гармошка ветхая, старая...

Служит площадка для танцев немало веков.

Так же грозят проходящие тучи карами,

Вторят грозе в ответ притопы подков.

Та же гармошка. Новое поколение.

Сколько на век пришлось танцующих пар?

Пляшут по новому кругу весёлые пленники,

Скованных цепью сердец пылает пожар.

Легко защитить королевство, которое сгинуло!

Удобно внимать со слезами речам мертвецов...

И треплют на площадях времена былинные,

И длинные языки натружены в кровь.

А то, что сейчас, оно покажется мелочью,

И чтоб защитить, да не стоит и полгроша.

Не счесть недостатков в объёмистом крепком перечне,

И сказкам внимает мелочная душа.

Мне пора уснуть... Но вновь обложившись книгами,

Я ищу на последней странице яркий финал.

Где отчаянный Герман из дамы усталой, пиковой

Всё поставил на кон, и в миг один потерял.

Но ночная мгла отберёт роман недочитанный,

И напрасно закладку я заложил теперь.

Что успел прочесть, то сгинет под серыми плитами,

Ну, а что не успел, подопрёт в старом доме дверь.

Похороны идут... А рядом свадьба.

Дальше ещё из роддома младенца везут.

Горки летучей жизни болтают неслабо,

Тащат людей в узлах натянутых пут.

Каждый твой выбор давно предрешён и ясен,

Только учитель спрятал ответы от нас.

Гаснет в лучах закатных старая трасса,

Вроде без ям, насколько хватает глаз.

Много чего не случилось в пролетающей жизни...

Впрочем, того, что сбылось, пойдёт на тысячи страниц.

Если забудешь,

Шрамы напомнят, сколько раз ты на дороге упал.

В сердце осколок остался от стеклянного замка,

Пепел от мечты.

Надо построить из песка, да глаза засыпает,

Лучше в облаках, только строить их не тебе.

Не пой мне, сказитель, о том, что я вижу утром,

О том, что своими руками делаю днём...

Что думаю вечером тёмным, и вроде мудрым,

Что ночью сжигает память горьким огнём.

Я слышать хочу и дивных и дальних землях,

Что я никогда не видел, и ввек не найду.

И может, на под занавес жизни, в гнилой постели,

Увижу в окне запылённом свою звезду.

И мне бы хотелось найти перепрятанную карту...

Вот только на чём я отправлюсь в далёкие моря?

Сокровищ

Испачканный кровью яркий блеск ничего не сулит.

Расходов на дальние походы оно не окупит,

Убыток один.

А всё-таки снится ночами ненайденная карта,

И золота старого тихий затуманенный блеск.

  Скоро прибудет корабль заветный, хоть нет здесь ни моря, ни даже реки, и корабль не может по суше идти, ни летать в поднебесье, канала никто не пробьёт, и не выроет озера...

  Всё-таки будет, и я поднимусь по откинутым сходням, усядусь на палубе, буду глазами матросов искать, даже зная, что нет никого. Только я. И ещё за кормой уплывающий дом, и засохшая яблоня.

Я, бывало, в себя приходил, и внезапно удивлялся...

Что же это за дом? То жилище привычное моё.

И работа,

И всё та же дорога от дома на работу, и назад.

Мне знаком здесь каждый камень, но вздрагиваю, если увижу.

И споткнусь.

Будто умер давно, и отселился из этого мира,

Но пытаюсь вернуться, хоть это никому не дано.

Стёрлись мои башмаки, да изодрана куртка...

Дом обратился в руины, где галки живут.

Велик надёжный

Ржавчиной тихо покрылся, и умер в углу.

Дом бы снести, и другой в этом месте отстроить,

Вещи купить.

Только и сам я такой же развалиной древней,

Жизнью разгромлен, в тени доживаю свой век.

Свет закатный... Надо выбраться из тени,

И на гору к самой маковке взойти.

Там подольше

День продлится, алым выкрасив траву.

А внизу уже темно, огни ночные

В цепь сплелись.

Впрочем, что мне до заката? Луч рассветный

Раньше всех вершину эту обожжёт.

Я больше прошёл, чем сосед, путешественник вечный!

Да только на всех континентах он пыль собирал...

Снега вечной тундры,

Пески раскалённых, текучих змеёю пустынь,

Взмывающих гор поднебесных колючие камни,

И кочки болот.

А я прошагал всё из детства знакомой дорогой,

Стоптал сотни туфель о плитки, бетон и асфальт.

Я торопился в молодости резвой...

К воздушным замкам на закате мчал.

Столбы мелькали,

И мне казалось, вечность нужно ждать.

Но проскочил я свой заветной замок,

Не углядел.

А может, то мираж в пыли растаял,

А может, вечность не прошла ещё.

Пробивался сквозь лес, где пройти муравью невозможно...

Забирался на кручу по скалам отвесным, лихим.

Сквозь болото

По гуляющим кочкам до берега хлипкого полз.

По камням через горную, мощную льдистую реку

Перешёл.

И дорога прямая. Нет больше преград беспощадных.

Но упал. И валяюсь без сил в придорожной траве.

Тихо петляю по кривым и незаметным дорожкам...

Снова фундамент разрушенного дома ищу.

Жил я в этом доме,

Часто зажигал на закате заветную свечу.

После уехал, и забыть поскорее постарался

Свечек огни.

Старость, наверное. Из нового жилища сбегаю,

Только теперь не вперёд, а в прошедшие дни.

Не могу никак разглядеть пятна на Солнце...

Только слепнут глаза, да слёзы к шее текут.

Видно, много отсыпано мне инфракрасных порций,

Слишком скорый пробег до Земли в отсчёте минут.

Безупречно Солнце на вид. Хоть узреть пытаюсь

Самый мелкий изъян. Только глаз мой здесь слабоват.

То ль у всех великих слепит судьба золотая,

То ль ни мне судить, кто из них оказался гад.

Я долго у пролива сижу, ожидая погоды...

Почти что вся жизнь в ожидании тяжёлом прошла.

Стихии

Никак не уймутся, выбрасывая с пеной тела.

Разводит руками седой и бесшабашный паромщик,

Я жду,

Когда же чуть потише станет грозное пенное море,

И станет заметно маяка в соседней бухте звезду.