На старой поляне покоится лодка сверкающая,
Рыбацкой ватаги вожак со своими товарищами,
И новые сети недвижны на нижних ветвях.
Покоятся вёсла, как будто вчера были воткнутые,
Не слышно совы, что беседует с дальними воронами,
О том, кто же будет вперёд пировать на костях.
Вот чаек не видно, и речка за сопками кряжистыми,
И та по колено. Здесь лося копыта размашистые,
И лапы медвежьи по лесу проводят тропу.
Не тронул ни зверь, ни века, за песком осыпающиеся,
Деревья молчат, в непонятной вине вечно кающиеся,
Что странным гостям не пришлось уместиться в гробу.
Я к жизни брошен реаниматологами...
Болит рука, от капельниц исколотая,
И кажется, я собран по частям.
Со мною, словно с детскими конструкторами,
Врачи возились. Срезали обугленное.
И сшили, что нашли по всем кустам.
Я Франкенштейн? Ищу судьбу потерянную,
Ищу года, кукушками отмеренные,
И кто же на улице теперь?
Ответ не знают медики могущественные,
Что над живыми иногда подшучивают,
И выставляют, запирая дверь.
Загорается красный, когда мы на встречу опаздываем...
О несданном экзамене лекции нам не рассказывали,
Мы прожить торопились. И жить опоздали совсем.
Заскочили в тупик. Эстакада стоит, недостроенная.
Огражденья на страже стоят красно-белыми воинами,
Чтоб никто не погиб, улетая с заоблачных стен.
И когда-то достроят. Вперёд устремятся, измученные.
А другие назад выбирались, маршруты разучивали
По просёлкам глухим, там, где лужи, и топкая грязь.
Загорелся зелёный. Но пробка стоит, и не двигается,
Датчик топлива в баке мигает глубокими минусами,
Над спешащим в закат неудачником резво смеясь.
Было, что звали меня в ночи на свидание...
В город соседний, путями долгими, дальними.
Долго меня наряжали, совали букет.
Много прогулок сулили, тропками лунными,
Песни ещё обещали, сладкие, струнные,
Наобещали встретить жемчужный рассвет.
Выпивку и закуску — так по способности,
Много бесед задушевных, без едкой колкости,
Много чего обещали. Но есть подвох.
Я на свидании третий. Зачем — неведомо.
Другом остался. Старым, надёжным, преданным,
Что принимает от пира немного крох.
Сегодня весна порадует птичьими песнями...
Хотя уж на то пошло, они бесполезные,
И было бы лучше съесть хлеба кусок.
Но хлеба здесь нет. И сыро, и холодно.
И впору бы мне сейчас помереть от голода,
На ярком цветочном ковре, что насквозь промок.
Нашёл посреди соцветий гнилое яблоко,
И первый раз за три дня немного позавтракал,
И значит, ещё пару дней я останусь живой.
И так пролетела жизнь. И почти до старости.
Бывали корочки хлеба, косточки разные,
И веток еловых шалаш над моей головой.
Пролетает стая, дикая, перелётная...
Мимо новых домов высоких, с яркими окнами,
Мимо башенных кранов, где поросль новых домов.
Проплывают внизу дороги с вечными пробками,
Тротуары, где в кучу большую жители собраны,
И пока что поля и рощи на склонах холмов.
Пролетает стая. А где же гнёзда родимые,
Что на всю половину года спешно покинули?
И гостить собираетесь летом горячим где?
Только птицы летят и летом, и в стужу лютую,
И уже не помнят ни лет, ни часов с минутами,
И садятся на отдых на первой чистой воде.
Снова обманет весна пожелтелыми листьями...
Осенью станет, дождями затопится вислыми,
Будто зима ожидает меня у дверей.
Лето наступит, и осенью хмурой прикинется,
Снова пусты рукомойник и старая мыльница,
Та же вокруг желтизна, и прохлада дождей.
Кажется, вечно застрял в этой пасмурной осени,
Зной и цветы остаются в эпохе непознанной,
Рано ли я постарел? Или всё не дорос?
Вот урожай не поспел. И поспеет ли вовремя?
Яблоки ждут на ветвях. Не дозрели. Не сорваны.
Чертит дождём по окну скорых капель вопрос.
Ожидают камни сонные, подводные...
Чтобы жертву потопить с последним грохотом,
Но давно их гидроузел притопил.
Словно мёртвые в кустах густых разбойники,
Ожидают побогаче в жертву конника,
Только конников давно и след простыл:
И катком тропа асфальтовым укатана,
Иногда летит в кювет машина смятая,
Ну, а кости всё белеют за кустом.
Это "поздно" в жизни скорой называется,
Пролетели шестерёнки между пальцами,
И застыли стрелки в корпусе пустом.
Пишу потихоньку комедии между дуэлями...
Пока мой противник в кустах остывает, застреленный,
А может, пробитый насквозь беспощадным клинком.
Я кровь отмываю, бумагу мараю чернилами,
Комедии всё не смешны, а к тому же длинные,
Но веет весна улетающим вдаль ветерком.
Поют соловьи. Место схватки затянуто порохом.
Бегут секунданты, привычны к погибели, скорые,
А мне под рубахой тяжёлые шрамы саднят.
Удача. А может, умение. Розы пахучие
Мне новый сюжет на привычную тему озвучили,
И вновь безучастен к людскому кипению сад.
Сейчас весна. Сейчас пора цветочная...
Цветы несут коробками и бочками,
И в городе на рынках продают.
Цветами заросли посёлки дачные,
А у дорог красоты не оплачены,
И всё до летних взмыленных минут.
Зачем цветами здесь торгуешь, девочка?
Букеты тянешь ты любому встречному?
У них на дачах тот же рай цветной.
Да я сам не тоже в жизни делаю?
В моих руках горит весло галерное,
Но только степь не радует волной.
Возвышаются тёмные горы. Большие, высокие...
В догорающем небе закатном играют отрогами,
Покорителей ждут, иль туристов беспечных поход.
Нависают напастью над старым и дремлющим городом,
В красноватых лучах, на темнеющих тучах разорванных,
Очертили полнеба с пробитых ветрами высот.
И дома, у подножия будто, сверкают игрушками,
Зажигают огни перед сном и несъеденным ужином,
На вершине на алом холсте силуэты машин.
И они отсыпают тяжёлую порцию мусора,
И обратно ползут, там, где в городе ящики грузные,
До упора набиты, в ночной поджидают тиши.
Радости пессимиста ничто не тревожит:
В мире всё плохо, а в лучшем случае сложно,
Если же хорошо, то недолго быть.
Всё по заветному плану, как ожидалось,
Хоть иногда омрачит удачная малость,
И не к добру за селом перестук копыт.
Вот оптимисту-соседу хуже намного:
И на дворец не похожа его берлога,
Планы разрушены, и предсказаний ноль.
И пессимист недовольством своим доволен,
Крепко пирожные сыплет перцем и солью,
Но перепутаны были сахар и соль.
И сколько же в библиотеке прочёл я книжек?
Какая из них в формуляре окажется лишней?
Запоем читал. Только вечность прожить нельзя...
И надо же библиотеку покинуть будет,
Отточенных знаний свет предоставить судьям,
Но вместо тяжёлого ливня чуть морося.
Запоем читал. Только те ли нужные книги?
И лез в формуляры, ящики резво двигал,
Да только одних формуляров до потолка.
Найти мне хотя бы свою нужную полку,
Рядок алфавитных букв чернеет без толку,
Но новую книгу тащит на свет рука.
Не смотри на мои года в документах пыльных...
Это ложь. И пускай на них грозы воду выльют.
Я не стар, и не молод, а просто в иных временах.
Там иначе текут часы, да и нету часа.
Там летучий век обращается очень разным,
Там не ждут могилы, скрывая пещерный страх.
И заветное время, бывает, течёт обратно,
А потом замирает статуей непонятной,
Там у времени сложный, крепко извилистый путь.
Не смотри на мои года. Я древней Вселенной.
И прожил много жизней, и всё ж не распался тленом.
И совсем не мечтаю прошлое вдруг вернуть.
Больно змее расставаться с иссохшею кожей...
Выжить облезлому в мире оскаленном сложно,
Вновь ожидая, пока свежий слой нарастёт.
Кожу я сбросил. А новой не видно пока что,
Колется пыль, и во рту нестерпимая жажда,
Жар и мороз налетают с небесных высот.
Годы прошли. Кожи нет как и прежде на мясе.
Я не змея. То змее облезающей ясно.
Сбросил по новому шкуру не раз, и не два.
Это притом, что на мне не росла она больше,
Кости остались. Боюсь, что и их перекрошит.
Знал бы, хранил свою раннюю шкуру сперва.
Телевизор разбираю тихой ночью...
И смотреть его мне нравится не очень,
Но понять хотелось этот механизм.
Как он ловит неприметные сигналы?
Отчего картинка вдруг цветною стала?
На экране обрела в полосках жизнь?
И неважно, соберу его обратно,
Или брошу в этом виде неприглядном,
Оживёт ли на стекле картинка вновь.
Разгадал в ночи последнюю загадку,
Только время пролетело без остатка,
Нынче время интернетных беглых слов.
Не надо пытаться вернуть. Это горькое "поздно"...
Всё те же над нами извечные древние звёзды,
Да только засветка от города гасит теперь.
Мы много прошли. Обросли непомерным балластом,
Убавили ход, свет прожектора метит неясно,
Другая в подъезде, стальная с магнитами дверь.
Уже подлатали не раз по авральным ремонтам,
И вроде для дальних походов пока мы пригодны,
Но свежести юной и глупой назад не вернуть.
А хуже, что рейсы лежат наши в разные страны,
Во льдах, или в тропиках, выбиты в корпусе раны.
А значит, у каждого свой неприкаянный путь.
Со мной немало в жизни приключилось...
Доныне жив. Хотя бы в этом милость.
Воды солёной отхлебать пришлось,
И грязи начерпать, гнилой, болотной,
Отведать вислых мхов седые всходы,
И по барханам след промерить вкось.
И где ещё идут пути-дороги?
Быть может, и осталось их немного,
Но вот совсем другой дороги жду,
Что за пределы кссмоса уходит.
И собираться как-то рано вроде,
Чтоб воплощать последнюю мечту.
Словно сталкер, по городу старому тихо блуждаю...
Проржавели перила, и лестница скрыта, витая,
Хоть один нерассчитанный шаг, и придёшь навсегда.
Оставляю следы, уношу на мобильнике фото,
Отмеряю по памяти скользкой летучие годы,
Но коварная память сейчас почему-то пуста.
Я здесь жил. И любил. И встречал у окошка рассветы.
Только ненависть вместе с любовью исчезли бесследно,
И немало таких городов есть на карте земной.
Словно спьяну в январскую ночь города перепутал,
Перепутал судьбу, в Ленинград прилетел необутый,
А с утра возвратился в Москву, всё такой же хмельной.
Нынче стоят на окошке цветы искусственные...
Вредным пятнистым котом пока не обкусанные.
Им не завять. Вода на полив не нужна.
Им всё равно, где солнце, а где стена.
Долгие годы о пластик разбились, сорванные.
Только коварно ждёт роза откованная,
Но не похожа она на цветок живой.
Пластик под ветром качает цветной головой.