И когда-то мой дом откопан будет настырным археологом...
Но надеюсь, что к эпохе разрушения я не доживу.
Громким молотом
Бьют часы электронные, секунды считая наяву.
Погрущу над разбитым по оплошности фарфоровым чайником,
Заржавелым стальным.
А летучий рассвет понемногу на комоде причаливал,
Между пены и брызг ярко-розовой облачной волны.
Здесь полагались стальные дома поднебесные...
Только осталась деревня. Дворы, да забор.
Песнями
Часто нарушен бывает ночной разговор.
Ну, а в округе проложены улицы шумные,
В небо дома.
Ночи над нами отныне беззвёздные, лунные,
То ли свобода осталась, а то ли тюрьма.
Нам по лодке били дальними торпедами...
Не попали. Больно корпус маловат.
Другом преданным
Нам акула отправляет жадный взгляд.
Первый шторм потопит. Только море тихое,
Хоть пока.
Рыбы с крыльями к нам в лодку редко прыгали,
Позволяя протянуть ещё слегка.
Домашние песни пою, исполняю дорожные...
Мой дом уезжает, дорога на месте стоит.
И крошевом
Присыпан седой огород у гостиничных плит.
Прописка в том доме. Да только прописка без адреса.
В дороге тот адрес застыл.
Пейзажи ползут за окном. Сердцу милые, разные.
И та же картина в дороге, меж древних могил.
Бежал я от мороза к морю с пальмами...
Приехал. Пальмы ломит снегопад.
Авральная
Беда случилась, так мне говорят.
В пустыню шёл, в пески добрался знойные,
А там мороз.
Идут за мной леса с седыми кронами,
И дождь прохладный вновь июль принёс.
Мой заветный альбом переполнен под пробку набросками...
Недостроенный дом перестроен по новой опять.
Зимы с вёснами
Я считал, но когда давно утомился считать.
Черепахой ползу отстающей не в ногу со временем,
В слом эпох.
И красивый мой дом, только старой эпохой проверенный,
Но безумно архивный, мне снова не кажется плох.
Мне говорили: Дурак! Не ищи лесом счастье...
Счастье только строят тяжёлым, упорным трудом.
Ясным
Днём погожим, летним, и зимним завьюженным днём.
Также говорили, что счастье находят у дома,
В шаге от ворот.
Я же чащобой дремучей, опасной, незнакомой
Снова ломлюсь, всё надеясь, что мне повезёт.
Давно отрицаю тяготения закон...
Открываю дверь, резво выхожу на балкон.
Взбираюсь на перила, и шагаю вперёд.
В надежде, что на этот раз точно повезёт.
Очнулся в больнице. Мне вещает санитар,
Что я шибко глуп, хотя по виду очень стар.
Ходил с балкона вперёд уже немало раз.
Но вот отринуть закон пока не вышел час.
Достану-ка я решето, и водицы натаскаю...
Ведь жалко бывает чистейшей воды из родника.
Висками
Давно серебрю, и морщинит эти воды рука.
И юным пора. Но не пьют из родника эту воду,
И ливней всё ждут.
А я любой рассвет начинаю с тяжёлого похода
До горного ключа, дожигая запас моих минут.
Календарь отмечает заветные дни... В каждом дне чья-то жизнь. Те, с кем я говорил, с кем я пил, и буянил ночами и днями. Портрет возле цифры, где месяц, число, где восход и закат, для Луны и для Солнца. И те же портреты на старых часах. С каждым годом их больше, и больше. Давно не влезают в листы календарные, в старый седой циферблат. Мне не хватит бутылок их всех помянуть, столько в глотку не влезет. И новые люди вокруг, с кем я пью, и буяню ночами и днями. И вроде пока что живой.
Я в гостях засиделся... Не пускает радушный хозяин.
Как же мне по темноте возвращаться, скажите, домой?
И глазами
Не увидеть пути в этом доме, обернувшемся тюрьмой.
Не увидеть коряг, и капканов, упрятанных нарочно
На тропе.
И от яств и напитков становится и горько, и тошно,
Много лет пронеслось в этом доме, в бесконечной гульбе.
Долго в остроге сидел... А сказали: "Ошибка!"
С совестью чистой шагать, мне скажите, куда?
Глыбой
Скрыта дорога тяжёлого, вечного льда.
Как мне добраться домой? Да и дом отобрали,
Вроде вернут, говорят.
Вроде привычны мне нары, решётки из стали,
В старый дырявый карман упирается взгляд.
Стынет ветер над землёй седой, холодной...
К тихой осени вернуться всё хотел.
Воды
Беглых рек поймал мороз на свой прицел.
Опоздал. В снегу густом увязли тапки
Глубоко.
Календарь смеётся надо мной украдкой,
Проливает стылый ветер молоко.
За шторы заглядывал, слушал секреты чужие...
Вполуха, какой-то обрывок. Вовек не понять.
Пошире
Раздвинуть бы надо, при свете горячего дня.
Умолкнут тогда. И ни слова мне больше не скажут
Вовек.
Мне надо в трубу, где горячая, дымная сажа,
Поскольку не знаю, кто друг мой, каков человек.
Я сам пошёл в неведомые земли...
И вызвался, хотя никто не звал.
И внемлю
Метели, обнажившей льдов оскал.
Считаю улетающие годы,
А может, жизнь.
И туч всё ползут по небосводу,
Справляя вереницы горьких тризн.
Я опять расплатился... Ценой беспощадной, кровавой.
Взрезал грудь, вырвал сердце, любимой к ногам положил.
Не бесславно.
Кровь её тоже брызнула тёплым фонтаном из жил,
И она подарила мне сердце. Что делать с подарком?
В грудь вложить?
А текучая кровь нам под ноги всё капает ярко,
И лежат завершившие дело кривые ножи.
В сказках живая вода, как и мёртвая, бывают...
Кто же меня по кусочкам этой ночью собрал?
Или столетье пронеслось, как меня оживили?
Так не бывает. Это жизнь, а не сказочный фильм.
Но поднимаюсь,гляжу, и практически без боли,
Утреннее солнце, и птицы голосят по весне.
Снова ли мёртвой и живой водой польют доброхоты?
Только не за этим дорогой заросшей иду.
Что из песка, что из стекла замок...
Тот же песок, что взят в переплавку.
Строить, конечно, немного дольше,
Но против дождя много надёжней.
Справится ещё с приличным ветром,
Но град снесёт и то, и другое.
В итоге песок и есть весь выбор
Для крепостной надёжной постройки.
Поспорим, что мой замок из песка неизменно прочнее...
А ты же возводишь из бутылок стеклянный дворец.
Начнём же войну, поведём по всем правилам осаду,
И будем камнями творения свои разрушать.
А всё-таки разрушенный песок возрожу всё скорее,
Тебе же по новой бутылок придётся раздобыть,
И ты ещё порезался в куче слепящих осколков.
И я торжествую, пока ты собираешь стекло.
Здравствуй, старый город!
Много в моей жизни было таких, как ты...
Чем-то похожи, чем-то неповторимы.
А я просто кочевал.
И кочую доныне.
По счёту какой?
Здесь прошло детство,
Ну, хотя бы небольшая часть.