Я грущу о несбывшихся вещах, о том, что уже никогда не произойдет. О том, что очень хотело быть, но останется лишь в наших снах.
Я грущу о всех несбывшихся надеждах – и глупых, и красивых, и отчаянных, и прочих, прочих, прочих.
Как бы то ни было, вечер встречи откладывается. Долго ли я смогу еще тянуть резину, оттягивать неизбежное – нашу встречу. Почему-то хочется добавить – прощальную. Неужели – прощальную? А что останется мне? Что останется от меня?
Почему-то хочется добавить…
Надеюсь, что не закончится на этом все. А, может, так должно быть. Что ж, против должно быть я могу встать. Могу возразить. Отвоевать. Но тогда, в случае успеха, это уже не будет должно быть. Что-то другое. В случае поражения – на самом деле мы никогда не проигрываем. И не проигрывали.
Мне надоело стараться оправдать надежды. Доверие. Хватит. Мне надоело стараться быть последовательным, быть последовательным. В первую очередь – я человек. И мне по штату положены глупости.
Сегодня я вновь покину полотно этой реальности. Зачем? Правильный вопрос задал мне один человек, он сказал: «как не стыдно, ты ведь знаешь, что за закрытыми глазами!». Сказал, не зная. Иногда слишком увлекаясь игрой в жизнь. Или, все же, зная? Было бы здорово. Но, судя по всему… Последние слова – сомнения. Которые я добавил, чтобы быть понятым. Когда же я устану от этого?
Я могу ошибаться – мне это свойственно, так же, как свойственны сомнения.
Кажется, наконец-то прорвало. Наконец-то достаточно молчания. Достаточно.
По инерции перечитываю текст в поисках опечаток, ошибок, повторов, стилистических… И снова попался! Снова поясняю, оправдываю себя.
Мне предстоит важная встреча. Отчасти – с самим собой.
Кто знает, откуда берутся мысли, которые не есть на самом деле мысли? Которые есть нечто, что вполне можно назвать просто знанием. Появились из ниоткуда, и ты, где-то на самом краешке сознания, понимаешь, что эти мысли – из последней и самой важной инстанции, обсуждению и толкованию не подлежат.
Кортасар, в «Осенних итогах», предал огласке:
«Без ложной скромности: то, что осталось, было создано в одиночестве и отвоевано у тьмы».
Напугал он меня. Глубиной и точностью. О, да, - он лаконичен. И пишет о своих снах. Не зная другого выхода, не зная, как удержать то, что внутри.
Может, я ошибаюсь. Я говорил, что мне свойственны сомнения? Ну и хрен с ним…

Здесь стало пусто, и в бокале
Лишь горсть немого серебра.
Я отступил на шаг, на вечность
В долину тени и тепла.

Это – прошло. А это – хрен его знает, - я ведь и сам – не хозяин времени:

Отставка будет быстрой, острой, -
Ножом по горлу, и – пока.
Спина в поту, во мне – дрожь листьев.
Закоротились провода.

Нострадамус хуев…

Выкладываю, чтобы не оставалось. Мне пока это не нужно.

Кровь из носу, холод в пальцы.
Голод мозга, смешные танцы.

А, может, я себе просто придумываю звезды? Гребанные сомнения…

Чем больше думаю, тем меньше хочется писать.
Есть от этого рецепты?

Говорят, приятно, когда тебя поздравляют. Факт!
Спасибо громадное, мне действительно очень приятно. Тепло здесь, в том, что принято называть "виртуальные просторы". Спасибо!!

Я отпразновался, отоспался. Теперь размышляю, периодически находя дома виртуальные и реальные подарки.
Чертовски приятно!
Много хорошего говорить - плохая примета. Поэтому признаюсь только, что думаю много хорошего. Спасибо!
Ой, повторяюсь что-то))

Многие знания умножают скорбь. Значит, мне нечего жаловаться и говорить, будто скорбь – единственное, что дал мне этот мир.
Я соврал, когда сказал, что не плачу давно.
Долгое время я думал, что слова – для описания окружающего мира- именно такого, каким он видится мне. Глубокая реалистичность – это важно, думал я. Затем пришел к выводу, что намного важнее неповторимый сюжет. Нечто такое, чего никогда не было. Затем – я понял, что нужна сказка. А затем я влюбился.
Вот, в принципе, где-то здесь должно быть зарыто начало, а не конец. Но почему-то добавить мне больше нечего.
Я всю жизнь задаю вопросы себе. Мол, с кого же еще спрашивать, если не с себя в первую очередь?
Какобычно своим появлением спутал все карты Какошибке, Какаккуле и Яестю. Я бы и сам не поверил – не бывает четырехглавых драконов.
Болезнь соригинала – сравнительно новый термин в медицинских справочниках. Даже не берусь утверждать – Соригинала или соригинала. Не удивлюсь, если он постучится в мои двери. Не удивлюсь, если и не постучится. Не мне, в конце-концов, надо. Да и не мне – надо ли?
Какие в дыню дни рождения… Дни прощания. Упрямо поднимаешь голову к ночному снегу, а он взял и растаял.
Я знал, что так будет.
Звенья собираются в длинные цепочки, линия жизни становится точкой.
Я хотел бы сорваться с цепи, но – прошлое есть прошлое. Поэтому я, полузадушенный, лежу на песке. А еще совсем недавно здесь лежал снег. А под снегом – Зевс. Его, помнится, искали дня три, не меньше. И Сигрой блаженно ухмылялся милиционерам, не требуя иной награды, кроме как улыбка, замерзшая на лице друга.
Много есть дурацких слов. Мне бы стоило остановиться на звенья собираются в длинные цепочки. Точка.
Но нет же. Но да же. Но даже нет же же нет да же, и но не даже не но же да.
Мне нравятся твои желания, потому что мои пугают.
Красота – самая стойкая производная, которую я видел на этой планете. На других – не видел, потому что я там не был.
Как много слов останутся словами а я-то здесь причем?
Видишь, вон, на балконе – что-то вроде флага? Да, моя работа… откуда мне знать, что я делаю здесь, внизу? Работа такая. Кто бы мне помог…
Прошла пора искренности.

Твій листок золотого клена
Вже намок і не летить до неба,
Вже не так як кожну ніч кричать вірші,
Малює дощ.
Вже не так як кожну ніч мовчать пісні,
Співають – серце вкрала!


Я раздавал себя налево и направо. Не берег, и – вот. Мое сердце украли. Вынесли, залив всю округу золотистой кровью. Я помогал его выносить.
Я говорил себе много различных слов, не пытаясь особо вникать в смысл – меня убаюкивали интонации.
И вот теперь я чувствую невосполнимую утрату. Украли.
Я не озлобился, нет. Еще.
Я не разочарован. Меня просто украли, высушили, оставив наблюдать с берега за тем, как светлые паруса моих сокровищ – тех сокровищ, что был и мною, - уходит по волнам прочь. Я сам стою на палубе, и с печалью смотрю на себя на берегу.
Только вот с каждым мгновением, с каждым растягивающимся метром я чувствую, что тот я, который на палубе, не такой уж и я. Не сложился, не сбылся и все такое. Или не все такое, и сбылся, но не здесь.
А я – стою на берегу. Тире, мой волшебный знак просветления, заполнил собой трюмы.
Мне не тоскливо и не грустно. Все равно даже, что говорить.
Я сам грузил в трюмы тире, и Какошибка, прикованный к веслам по левому борту, и Какаккула, в цепях по правому борту, и Яесть, качающийся на рее – моих рук дело. Его ботинки гулко стучат по основание мачты, а Смеханизмов и Нимультиков под палубой фасуют по мешкам тире.
Означает ли это. Что я предал себя? Возможно. Хотелось бы верить, что… ну, хоть во что-нибудь.

Я не Бог, и навіть не ікона…

Дейц пропал. Растворился, спрятался в обилии неоформившихся миров. Можно ли говорить, что у него есть еще что-нибудь, кроме прошлого? Кроме боли, которую я ему подарил?
Хотя бы месть – он придет, а я буду готов? Возможно, он придет не один – ведь мое перо заставляло самых близких ему людей бить и растаптывать судьбу маленького мальчика ради судьбы будущего героя.
Значит, они придут вместе? Что я смогу им сказать?
Есть ли смысл в моем практически ежевечернем приветствии Сомы? Рад ли он тому, что я похоронил его любимую? Есть ли ей что сказать мне?
Рад ли Лур тому, что уже в который раз он проигрывает свой родной город, теряет союзников, и делает вид, будто его не трогает смерть соплеменников, что их с каждой новой войной становится все меньше и меньше?
Рады ли эльфы, что должны просить помощи у людей, вызванных почти из ниоткуда глупцом, присвоившим себе права демиурга? Рады ли они началу конца?
Рады ли люди спокойной размеренной жизни в полном внутреннем одиночестве и тоске о прошедшем, на которые я их обрек?
Рад ли Человек Лопнувших Миров своей судьбе и многоликости? Глупой, случайной кончине от руки другой моей жертвы?
Рад ли денер, которого я одарил минимум тремя противоречивыми характерами?
Рад ли Зевс Самому Трудному Дню Своей Жизни? Тому, что я сотворил с ним и с собой? Единственная благодать, которую он получил из моих рук, это упокоение.
Рады ли Смеханизмов и Нимультиков той жизни, которую я им предложил без права отказаться? Я вижу их с мешками в руках. И на лицах – улыбки, а в душе – месть.
Рад ли Велес пуле, которая размозжила его череп?
Рад ли Ворон?
Рада ли Сольвова?
Рад ли Улисс?
Вот и меня украли.

Мда. Поскулили трохи, надоело.
Правда, причины для скулежа еще не иссякли. Например, начнем с того, что я работаю без выходных эту неделю. Суббота, а сегодня воскресенье. Работаю... Документы нужно закончить к понедельнику. Новый год на носу - по-моему, не один я страдаю из-за этого.
Зато тихо так, никто не мешает. Только от объема работы немного знобит. Что, и ночевать здесь буду, или как?
Впрочем, в противном случае - то есть, если б не рабтал, то сидел бы дома за компом. Желания устраивать интересное воскресенье нет.
А здесь тепло, пью сок на вчерашнее пиво, комфортно. И никаких разговоров, главное. Не мешайте, и я не покину свою обочину - вот как это называется.
Таке.

Я уже давно не плачу, я забыл, что значит – ждать.
Не жалею, и удачу я свою не берегу.
Я бросал с моста окурки, думал, кашлял и курил.
Я играл с судьбою в жмурки, чтобы указать на дверь.
Мой рукав костями полон, мои ноги – в серебре.
У меня на сердце холод. Холод в теле и воде.

Зимы стали потеплее, я же – мерзну на мосту.
Мне б ботинки тяжелее, чтоб наверняка ко дну.
Никогда не думал даже, чтоб вот так – ко дну, и все.
Видимо, не стою веры. Я зимой не устою.

Воздушные замки, апельсиновые корки. Зеленная мгла, в которой я прячусь. Паутина образов – липких, прекрасных и страшных, потому что это – не мои образы. Я никогда не стану таким, как прежде. Можно надломиться, можно треснуть, можно прогнуться. Макаревич предложил не прогибаться. Посмотрите на Макаревича! Прогнулся ли под него мир?
Пот заливает мои глаза. Мокрые волосы, я и сам на исходе. Переступить, и сделать больше, чем «через не могу» – это как, смертельно? Нет. Нет, но никогда ты не будешь уже прежним. Оле Лукойе – звучит, как пароль. Оле! Оле! Недоумевающие взгляды. Я и сам растерян. А сейчас я просто жадно вдыхаю воздух, пью воду, опасаясь за сердце. Поднять неподъемное, убить необъятное.
Я знавал одного солдата, боевой глас которого выворачивал наизнанку – так говорят легенды. На самом деле все было намного прозаичнее – когда он начинал кричать в бою, у всех, кто находился в пределах слышимости, скручивало животы и они обсерали штаны. Ничего необычного – голос Смеханизмова содержал какую-то частоту, которая совпадала с частотой сигнала к опорожнению кишечника. Не очень удобно воевать, если при этом срать непрерывно. Мне однажды довелось испытать его голос на собственной шкуре. Можно пережить, но второго раза почему-то не хочется. Поэтому, если когда-нибудь мне придется встать на пути Смеханизмова, я захвачу с собой что-нибудь дальнобойное.
В жизни Смеханизмов всегда общается шепотом. При этом я не видел еще желающих его перебивать – наверное, ни одного человека в мире не слушают так внимательно, как Смеханизмова.
Вот такие пироги.

Суботта. Вот...
Утреннее, блин, сообщение...

LI 5.09.15

В час когда жуки переходят дорогу,
Cытые звери вползают в берлогу,
B каждый, кто голоден рыщет по городу снов.

Городу статуй и городу сетей,
Ментов, людоедов, коробок и клетей,
Машин, небоскребов, быков, педерастов, блядей.

Слушай сюда, - я не боюсь,
Видеть, как ты имитируешь грусть,
Все это зря, знаю я наизусть –
Я НИКОГДА НЕ ВЕРНУСЬ!
Пускай найдет меня – пусть,
Пускай убьет меня – пусть,
Я никогда не вернусь.
Пускай разыщут меня, пускай завалят меня –
Я никогда не вернусь.

Корка от крови и корки в талмудах,
От порки до порки, от чуда до чуда,
Где пара на пару и тройку за тройку бубен.
… кто-то молча вздохнет,
И в сторону сплюнув, в стакан бросит лед,
И глядя в экран, кто-то скажет, что я идиот.

Я НИКОГДА НЕ ВЕРНУСЬ!
Пускай разыщут меня, пускай завалят меня –
Я никогда не вернусь.

Дверь закрываю – меня позабудь.
Трубку бросаю – меня позабудь.
Пусть тебе ветер, прощаясь, приляжет на грудь.

Tequilajazzz


Легко шагая по остывшему асфальту, ты не сможешь не спросить у меня о причинах и следствиях, а я не смогу тебе не ответить. Я не знаю. Разумно-серое небо, и из всего, что я вижу в нем, выделяются железнодорожные пути. Шпалы, рельсы, рельсы, шпалы, ехал поезд запоздалый… Кто из дому, а кто в дом, кто над кукушкиным гнездом.
Причины и следствия. Рельсы и шпалы. Я шагаю, и я спокоен. Я не думаю, и это меня теперь не пугает. Мой друг говорит: так нельзя, ты что! Избегай крайностей… А я смеюсь. Причем здесь крайности?
Чтобы не было войны… Что бы ни было, войны… Стук-стук. Стук-стук. Стук-стук. Причем здесь крайности?

Сон-не-сон – как я-не-я. Мне снился мегаполис, населенный отравленными покойниками. Самые разные, и только часть из них могла еще претендовать на то, чтобы называться людьми. Последние прятались на ночь от полностью озверевших собратьев, баррикадировались в зданиях, в которых днем некоторые предприимчивые особи разносили пиццу по нескольку тысяч долларов за кусок. Я ел ее, расплачиваясь не менее ценными пирожными.
Я убегал от зазнасы – прекрасного создания, которое к молодой луне не может обойтись без трупа мужчины. Я не удержался, разрешив ей сопровождать меня, и чуть не поплатился за это.
Я узнал, кто виноват в существовании реальности, в которой пребывал. Время повернулось вспять, чтобы я получил шанс все исправить. Раз за разом, снова и снова время уступало моему желанию переиграть сюжет, пока, наконец, попытки не увенчались успехом. Как сейчас вижу: меня, в который раз неудавшегося саботажника, под руки уводят прочь, а один из конвоиров подмигивает: «все под контролем. Мы знаем, что делать».
«Бойцовский клуб», да и только. Конвоир – один из жителей реальности, которую я стремился не допустить. Он/они прошли следом за мной.
Я видел результат работы конвоира. Мы с ним вдвоем шли по чистым улицам, я провожал его, счастливого, домой. Он хотел заплатить мне, поскольку кроме денег у него ничего не было. Я улыбался, уходя дальше по своим тропам…

Пришел на работу. Пиздец меня сегодня ожидает, медленный и мучительный.

А Буденный все снится, и снится, и снится...

У штурвала – солнце. Я стою к нему спиной, и до сих пор не могу понять – то ли ухожу от него, то ли несу яркий свет за собой…
Многие знания умножают скорбь. Особенно если это бесполезные знания. Я не бессмертен, а это означает, что я не буду вежлив. У меня на это нет времени.
Срываюсь с цепи, словно голодный пес. Не злой, просто моя природа такова, что я чувствую восХИЩение. Недобрый оскал, и даже солнце поворачивает меня к себе спиной, не выдерживая моего взгляда. Может, свет за моей спиной пытается отодвинуться? Или обогнать? Или посоревноваться? Чувствую в улыбке свои зубы. Они крепки, как и все остальное, я готов. Подвижное дерево.
Потери будут стекать с меня водой, потому что цель стоит любых жертв. А целью будет то, что выберет подвижное многосуставное дерево. Теперь я сух и спокоен. Ярость, дорогие мои, это не тугой комок, не безудержное и разрушающее изнутри нечто. Ярость – это когда реальность прогибается, не в силах больше отрицать единство с тобой. Я прекращаю существовать, я происхожу. Держи карман шире, судьба, я покажу тебе нечто новое! Вместе мы возьмем или отдадим все, что сочтем нужным.
Наконец-то я понимаю, что чувствовали те, кто кричал предсмертное «банзай!». Мы привыкли опошлять и смеяться над тем, чего не понимаем. И когда ХИЩная птица склоняется над нами, мужеством считается рассмеяться.
Тот, кто убивает, будто бы говорит смерти: «что мое, то твое». Очень может быть. Но страшно не знать, с кем говоришь, а не то, с кем ты делишься своими зубами.
Рамакришна умер от рака. Просветление не пожалело и Будду, если я не ошибаюсь. Могу узнать наверняка, если это будет когда-нибудь нужно.
То ли им уже не было нужно тело, то ли последнее не выдержало Прикосновения… Сгорая, мы растворяемся. Нас впитывает солнце, и мы уходим за своими тенями, а не они за нами. Улыбаюсь и щурюсь от удовольствия. Солнечные зайчики отплясывают на моих зубах, пока я стою, отдыхая, спиной к своей дороге.
Зубы, перья! Главное – хвост…

Иногда только чужая истории может заставить нас задуматься о собственной жизни, да и то – ненадолго. Существо по имени Человек – упрямое, ленивое, несчастное создание. Учится исключительно на своих ошибках.
Последний поезд на небо отправится в полночь…
Я-не-я сижу за компьютером, я-не-я обидел сидящего за соседним столом человека, я-не-я… Последние дни я-не-я прочно воцарился в моей жизни – в той ее части, которую принято называть повседневной.
Я запросто занимаю позицию обвинителя. Я-не-я готов убить тех, кто не прав. До боли знакомо и до боли чревато.
Я – логика, смешанная с претензиями на правоту. Сегодня, а сегодня все – как вчера.
Не пройденные километры остаются зимовать – вдруг, я все-таки еще раз проснусь.
Слепая ночь легла у ног… За окном я-не-я видит день. Хорошо, что мне еще повинуются пальцы. Хотя бы пальцы.
Мне некуда деться, - свой мир я разрушил…
Я – ничего не разрушал. Я ленился строить. Улитка – это, конечно, не стрекоза, но большой дом на себе не поносишь. Впрочем, большой дом мне и сегодня не нужен.
По мне плачет только свеча на холодной заре…
Возможно. Хотя, не думаю, что все настолько.

Чужие возможности, кленовые листья, горечь во рту – это остатки вчера. Вчера тоже был туман, сигареты и листья. Самообман, будто все вокруг застыло, и никогда уже не сдвинется с точки, ставшей мертвее мела.
А я на балконе, цепляю свой флаг и лечу.
Хорошая фраза, черт возьми! Фраза-фаза. Чем бы ни стали мои километры…
Когда хочется сказать, а нечего, да и некому, вполне подойдут вот такие фразы, - бывшие в употреблении. А потомки скажут – здесь для усиления используется…
Кто-то из нас засыпает – в данный момент это я-не-я. Ангел вполне может вернуться и к ночи, и к следующей жизни. Возможно, не стоит на него надеяться. Возможно.
Стоять, курить, смотреть, молчать.
Убегать от коллег я-не-я, от недоуменных взглядов – почему это я-не-я не хочет компании? Мы ему не нравимся? Сразу все? Да у него свои странности, этим все сказано. Не знаю, как к этому относится я-не-я, а мне по барабану. В данный момент – точно так. Данный момент длится уже несколько недель.
Моя жизнь не настолько длинна, чтобы тратить время на правила хорошего тона. Кому важны вежливость и такт, а кому – нет. Я-то тут причем… Я не в курсе твоих дел, да и неинтересны они мне сегодня.
Круг моих интересов сегодня неограниченно мал. Я-не-я должен делать свою работу. Я – свою. Вместе мы не сила, мы и порознь ничего не означаем. Я – полотно реальности, я-не-я – на полотне. Вот, смотрим вместе. То налево, то направо.

Только когда плывешь против течения,
Понимаешь, чего стоит свободное мнение,
Звенья собираются в длинные цепочки –
Линия жизни становится точкой.

Расплавляюсь. Растекаюсь. Состояние – собранное. А внутри – расползаюсь, растекаюсь. Зубы крепко сжаты, я готов. Я не знаю, не планирую, не предвижу. Не собираюсь размышлять – как оно будет. Мысль толщиной в волосок может погубить. Разве канатоходец, стоя на самом краю и посреди узенькой канатной дорожки, размышляет? Нет. Некогда, да и не время. Способность думать дана нам наряду со способностью действовать. Кто не бьет, тот не пьет. И куча других рифм. Незнакомые слова на самом деле на многие годы откладываются в нас, и черт его знает, о чем они, эти слова, поют внутри нас долгие, долгие годы сны. Растекаться – удел канатоходцев. Кто с уверенностью может заявить, что он – не канатоходец? У каждого свои пропасти. Но мне-то что до них? Все очень просто. До ужаса просто – мне есть до них дело. Большое. Бо-ольшое. Бо-о-ольшое. Огроменное дело, если хотите.
Ваши пропасти – часть моей. Шизофрения… Почему нет? Зато теперь я знаю, почему меня раньше так клинило в конфликтных ситуациях. Потому что мое дело не оспаривать что-то у вас, а оспаривать вас у. Тут уж ничего не поделаешь… Вот почему мне каждый раз тяжело, когда от меня закрываются тяжелой броней, так тяжело, словно ее надевают на меня, а не от меня. Вот почему чужие спины – спины людей, ставшие чужими, практически ставят меня на колени. Вот почему я никогда ничего не знал о Фениксе. А если бы и знал, то никогда не провел бы аналогии.
Те, у кого ничего нет, рано или поздно обретают. Полное внутренне одиночество выдает причудливые формы, которые не зависят от нашей воли. Тот, у кого долго ничего нет, рано или поздно приходит к одной единственной тропке. Страшно, когда не хватает сил и смелости ступить на нее. Она – единственный выход на дорогу.
Пусть нету ни кола и ни двора,
Чужие са-а-поги натерли ноги,
Работники ножа и топора –
Романтики с большой дороги.

Нож и топор – интересненько, что они могут обозначать. Впрочем, приятностей от нас ждать не приходится. Но мы – не грабители. Хирурги. Только покруче. Выдержишь – получай леденец. Не выдержишь – тогда топтаться тебе еще вечность на том же месте, пока не наберешься храбрости.
Личное сумасшествие может вырисовывать замечательные картинки. Главное – вовремя унести ноги, благо чужие сапоги – только плюс для тех, кто не минус.

Вроде пятница, а сезон - мертвый...

Пришел я на работу, сел... Сделал чай зеленый. Без сахара. Вчера до последнего упирался - заканчивал кусок-чек работы. Впереди - на то и работа...
Сижу. Мысль - богатейшего содержания. Так и живем...

LI 5.09.15

Странно так. Только что стал свидетелем ухода человека из ЛиРу. Ну, может, не насовсем, но «Дневник удален».
Не смерть, но обрыв связи. Оно и к лучшему, что хорошо не знал, а?

Ни хуя себе, какой сентиментальный.

Пожалуй, нужно быть особой породы храбрецом, чтобы позволить себе сентиментальность. Не оглядываясь на окружающих, глядящих на тебя, как на простака.

- Дети, я ваш новый учитель биологии, Петр Сергеевич... - достает косяк, взрывает, затягивается, лечит, выдыхает...
- Сегодня я расскажу вам про рыбу-пилу...
...затягивается...
- Эта рыба обитает на са-а-мом дне океана, в тишине и вечной мгле...
...еще тяжка...
- Но иногда она выходит на берег и начинает пилить деревья...
Затягивается, выдыхает... Задумчиво:
- Пиздец... Ебанутая рыба...

Это цитата сообщения Will-o-the-Wisp Оригинальное сообщение

- Просто не верится, сколько есть пожилых людей, которым страх как
хочется залучить меня к себе! - сказал Оле-Лукойе. - Особенно желают этого
те, кто сделал что-нибудь дурное. "Добренький, миленький Оле, - говорят они
мне, - мы просто не можем сомкнуть глаз, лежим без сна всю ночь напролет и
видим вокруг себя все свои дурные дела. Они, точно гадкие маленькие тролли,
сидят по краям постели и брызжут на нас кипятком. Хоть бы ты пришел и
прогнал их. Мы бы с удовольствием заплатили тебе, Оле! - добавляют они с
глубоким вздохом. - Спокойной же ночи, Оле! Деньги на окне!" Да что мне
деньги! Я ни к кому не прихожу за деньги!

- Ну, хорошенького понемножку! - сказал Оле-Лукойе. - Я лучше покажу
тебе кое- что. Я покажу тебе своего брата, его тоже зовут Оле-Лукойе, но он
ни к кому не является больше одного раза в жизни. Когда же явится, берет
человека, сажает к себе на коня и рассказывает ему сказки. Он знает только
две: одна так бесподобно хороша, что никто и представить себе не может, а
другая так ужасна, что... да нет, невозможно даже и сказать - как!
Тут Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:
- Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди зовут его также
Смертью. Видишь, он вовсе не такой страшный, каким рисуют его на картинках!
Кафтан на нем весь вышит серебром, что твой гусарский мундир; за плечами
развевается черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет!
И Яльмар увидел, как мчался во весь опор другой Оле-Лукойе и сажал к
себе на лошадь и старых и малых. Одних он сажал перед собою, других позади;
но сначала всегда спрашивал:
- Какие у тебя отметки за поведение?
- Хорошие! - отвечали все.
- Покажи-ка! - говорил он.
Приходилось показать; и вот тех, у кого были отличные или хорошие
отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого
были посредственные или плохие, - позади себя, и эти должны были слушать
страшную сказку.
Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не
могли - они сразу крепко прирастали к седлу.
- Но ведь Смерть - чудеснейший Оле-Лукойе! - сказал Яльмар. - И я
ничуть не боюсь его!



Сказки Андерсена.
Спасибо, Селенка!;)

Чем бы не пахли мои километры –
они были мои, их уже не отнять.
Чем бы с тобой мы не мерили метры –
все рулетки, линейки придется отдать.
Чем бы не стали холодные ветры –
дело не в них, не в них и не в нас.
Дело в последней рвущейся нитке,
В тайне полетов, билетов и касс.