В рабочем кабинете на противоположной от меня стене висит репродукция левитановской "золотой осени", и поднятый от монитора задумчивый взгляд неизменно упирается в неё. В соседнем углу годами сменяются календари, иллюстрированные фотографиями "родных просторов", и не то что бы они были плохи, но при длительном созерцании кажутся утомительными, прямолинейными и претенциозными. А Левитан - нет. И в этом для меня высокая степень мастерства - суметь показать то, что видишь, во всей простоте и ненавязчивости. Эти берёзки его ничем не оригинальны, не поражают и не ошеломляют, они просто стоят там в картине, лёгкие такие, как, простите, настоящие. И смотришь туда как на пейзаж, а не изображение пейзажа. Автор достиг высокой степени прозрачности, по удачному выражению Р. И как же хочется тоже суметь так. Но только ведь мне интересно показать то, чего, может быть, и нет на самом деле, то, что осуществляется через меня, через все неточности и аберрации моего зрения - то прозрачное окошко в моём случае уже некий калейдоскоп, волшебный фонарь, но ведь и здесь, наверное, можно двигаться в сторону увеличения степеней свободы, а не закрепощения?
Свернутся и тихонько плакать - всю усталость, всю радость, цветные бабочки крылья. И вода эта живая; маленькие нелепые вещи, счастливые камни, зарытые в песок, открывающие глаза против течения этого сна. Счастливый камень и пьющий, и лето встаёт над ними; Бонфуа ли, чьи ли ещё слова - все песчинки звёзды, все разбитые чашки к счастью, все веснушки смеются и всё похоже на всё. Маленький горячий клубок не знает ни про что, а лишь отпускает виток за витком, бесконечная ниточка, ведущая между трав, между снов, далше.
Раньше, читая, положим, цитаты из переписки Гоголя или какие ещё места, где автор поносил род человеческий в смысле его измельчания, безобразия и погрязания в разных обстоятельствах, я решительно не могла отыскать в себе хоть что-то, способное понять такие места. Как можно, думала я, как можно. А теперь кажется мне, что в основе подобных слов может лежать чувство собственной утомлённости самим собой, своей невместностью, невнимательностью, чем там ещё, таким общечеловеческим и почти что физиологическим, от чего особо деваться некуда, и что для чувствительного человека может стать идиосинкратическим. Вот это вот перенаправление дрожащей тревоги неудовольствия из себя наружу - тоже своего рода социальность, её аспект, которого я, похоже, лишена, и понимать такое могу только какими-то обходными путями, через телескоп и со словарём.
Ходила в поход по горам и рекам, а в реках журчали камешки, которых я понабрала и слепила в кулон. Три камешка и три реки - Кяфар-Агур, Ацгара и Загеданка. Ещё всякие странные стеклянные бусины, японский бисер, отечественный стеклярус и веточка.
В конце апреля я с моими бусными штуками участвовала в выставке "Арт-Ростов". Теперь хочу показать, как это было. А был это коллаж, кусок леса, выращенный в отдельно взятой рамке с участием бересты, сухоцветов, специально привезённых из Хибин лишайников и, конечно, бисера. Называлось всё это дело "Возвращайся, сделав круг".
Вода становится деревом, дерево становится лесом. Из морской пены рождается голубая птица - под одним крылом небо, под другим земля; птица летит, делаясь то чаем, то полем, то временем. И когда время подходит к концу, птица превращается в алую рыбу, уходит в воду, растворяется в глубине.
(по нажатию картинка увеличится)
сквозь застывшую ирризацию сбывшегося и сквозь меркнущие воды несбывшегося тополя летят. летят тополя, золотые серябряные листья их почему-то вдруг оливковые как тоже эхо. пушистый снег, предметная метафора, тот тип отражения, что я люблю. игрушечная тёплая растительная зима в сердце лета - я родилась на её краешке, это моё время, место во времени, маячок "домой - эт сюда". не только пух, а всё это разом - уже тёплые вечера, когда выходишь из дому, а там растут деревья, не прерываясь ни на миг оглушительно растут, и это очень чувствуется, и стрижи своими голосами прошивают воздух, и огромные деревья тянутся вверх и вверх и вверх, падая и прорастая вновь.
движение я воспринимаю как непрерывную потерю; то движение, которое перемещение себя среди. а движение вглубь, которое распространение и рост - комфортный покой. как-то я, видать, насквозь растительна.
полуразрушенных неровных плит с прожилками травы (осыпающейся штукатурки с потёками лака, фонарь просвещения качается и) космодром заведения "г-ц" предоставляет минимальные и достаточные условия для успешного вылета к, от или об. но это место очень похоже именно на место, а не только на средство и способ - пустое место в разговоре, где дыхание или другое слово. и хорошо есть, что здесь есть так, и да будет.
скомканные дни как слипшиеся леденцы или неразборчивый полустёршийся билетик в кармане, как утонувший в луже лист, похожий на жука, летящего к солнцу.
что-то ещё как что-то ещё; давай завтра оно станет уже на своём себе, спокойное и пустое ясное.
(тишина, и я слышу, как где-то за стенкой храпит сосед. и ростом с дом бесшумная тень кота, задевшего фонарь)
как водится, мне проще втечь в странной формы клубок, чем строить из себя прямые углы; оказывается, это затруднение не вообще, а имеет конкретную форму/ вот например, правую сторону нужно подтягивать за левой, её недостаёт, и это даже как-то символично.
недавно смотрела удивительный сон про влетающий в окно мерцающий и лёгкий снег форм и образов, врастающих в пространство, сладкий на вкус и хрустящий на ощупь.