я переслушиваю хэви-метал времён безоблачного детства и перечитываю кастанеду, мне всё ещё снятся улитки, я каждый раз заставляю работать компьютер, громко его понося, у меня кончилось подсолнечное масло, через пару месяцев я направляюсь в столицу поднимать уровень своего образования, у меня новый свитер до колен и я не понимаю, что такое банальность и почему это плохо.
вот так обстоят дела.
два девайса: новый объектив для кенона - какой-нибудь светосильный зум, и электронную книжку-читалку.
вчера был летний-летний день, тёплый ветер, раздувающий камыш как волосы, раскатистые поезда, феерически прекрасные стрекозы и смешные заполошные гусеницы. солнце на просвет. и если долго смотреть на листик, можно увидеть, как он живёт внутри себя. я так долго смотрел на солнце, что вокруг глаз от очков остались белые пятна, как у панды. был мост, осыпавшийся до остова из шершавых рельс и высушенных солнцем досок, по нему можно переползать на остров и обратно, держась всеми четырьмя, потому что высоко и ветер, и волны внизу. и насекомые садяться на одежду под её, одежды, цвет. а вечером долго-долго идти по шпалам на закате и варганить варганные песенки.
и такое сухое коричневое дерево со скелетиками стрекозиных крыльев вместо листьев; иногда от его сердцевины отрывалась капля зелёной жизни и устремлялась к кончикам веток, вливалась в крылышки и срывалась и улетала живой изумрудной стрекозой.
а дома сломался компьютер, он не включается. реагирует на нажатие кнопки "павер" только если переткнуть разъём питания на материнке. тогда начинают мигать лампочки, шуршать кулеры, но монитор всё равно остаётся девственно чёрным. в компьютере остались погребены все отснятые мной портреты стрекоз, и я не могу их показать)
вчера был летний-летний день, я долго смотрел на солнце, и теперь вокруг глаз белые пятна от очков, как у панды. и был вчера опавший до остова мост, по которому можно переползать на остров и обратно, трогая его скелет, сделанный из сухих досок и шершавых рельсов. и был тёплый ветер, треплющий камыши как волосы. и множество феерически прекрасных разных стрекоз, и смешные заполошные гусеницы, и долгие раскатистые поезда, и если долго смотреть на лист. то можно увидеть, как он живёт внутри себя. и солнце на просвет, и долго топать по шпалам на закате, варганя варганные песенки.
и такое дерево, сухое и коричневое, со скелетиками стрекозиных крыльев вместо листьев, сухо шуршащих. иногда от его сердцевины отрывалась капелька зелёной жизни, стремительно бежала по венам веток, к самым их кончикам, вливалась в листья-крылья и срывалась живой изумрудной стрекозой.
и на одежду садятся насекомые под её, одежды, цвет.
а дома сломался компьютер, он не включается. иногда он жужжит кулерами, мигает лампочками, но монитор остаётся девственно чист. наверное, что-то с питанием. он похоронил внутри себя все мои портреты стрекоз, и я не могу их показать.)
..и тонкую-тонкую талию. чтобы, сутулясь, напоминать дерево.
и ругаться не чёртом, а - каких листьев вы тут падаете? или - какого неба сегодня пасмур? какой корицы кофе пересолен?
внезапно резко наступила зима. нужно ходить в шарфе и куртке.
а я всегда хотел научиться водить кукол хотя бы за семь верёвочек.
становлюсь улиткой - засыпаю в солнце - скоропостижно, нарколептически.
нет ничего нежнее осеннего солнца и томавэйтса; нет ничего прекрасней беспричинно хорошего настроения и бодрости. мир большой и круглый, и везде рыжий.
снилось, я прохожу мимо крутого обрыва, почти что пропости в сотню жэней, и каждый раз слышу, как колокольчик звенит и падает, звенит и падает; и это так страшно. и ещё вокруг было много людей; все бродили в тумане, и сквозь этот туман можно было почувствовать их страхи как свои.
супермаркеты действуют успокаивающе. заходишь, а там ряды апельсинов, сплошные апельсины - несколько квадратных метров только лишь одного ярчайшего оранжевого. и холодно, и тихо.
но гораздо лучше действует залитые кипятком мята-мелисса-тимьян-лимон-
первый день осени закончился грозой, ливнем, молнией.
из чёрт-знает-какого позвонка между лопатками у меня произрастает мир; и снились сплошь любовь да братские чувства в военное время.
возле макдоналдса мальчик в шортах и тапочках спрашивал меня, как ему пройти в публичную библиотеку.
два школьника за спиной, обсуждая развлекательные первосентябрьские послелинеечные планы, гадали, хватит ли им одной дорожки на шестерых. кажется, они имели в виду боулинг.
интересно фантазировать, что было бы с каким-нибудь человеком, не будь он таким умным/сознательным, какой он есть. насколько бы расползлись черты его характера. насколько бы это приобрело "раковый" характер.
Это цитата сообщения Lunaire Оригинальное сообщение
...чтобы было наоборот - будто лёгкие выдыхаются в сигарету,
а ты дышишь и позволяешь вот так сгореть им,
не пытаясь и пальцем двинуть, чтоб побороть,
и разбитая в кровь коленка щипает йод,
и пушистое ткут из толстых волокон стали,
и асфальт сквозь ромашки изредка прорастает,
и вулкан не плюётся лавой, а жадно пьёт.
радостно обнаружила заросли физалиса совсем возле дома. из дома можно ходить одной ужасно кривой улочкой, вечно спящей послеобеденно.
мне очень интересно, чем же всё кончится у хэма, у хемингуэя как ветчины. кончится война, родится ребёнок, все дела?
и карточка, картинка не настроения даже, а напечённой солнцем спины, дорожной пыли, поеденных временем старых вещей, уже чуть прохладного ветра, лабиринта следов - никуда не поехать больше, всё здесь -
несмотря на вдруг разыгравшуюся аллергию, осенью сквозит ужасно сильно; время искать укромные уголки, фотографировать, снова начать курить.
мне нужен такой плоский сумчатый зверь со множеством карманов, куда можно совать бесчисленные записочки, листики, перечни, рецепты.
в открытых ночных окнах первых этажей есть что-то интимное, почти неприличное. непроизвольно заглядываешь в них, проходя мимо; ухватываешь какую-то мелочь взглядом - форму люстры, край смятой постели, висящую на крючке одежду. ночные окна совсем не жилые, спящие люди в них тоже предмет обстановки.
а в некоторых на подоконниках стоят вещи, отгороженные от нутра комнат гардинами, занавесками, шторами - те вещи будто выставлены за дверь, в междумирье; жертва для оле-лукойе. так же слишком случайны и непроизвольны, как часть тела, выпростанная из одеяла разгорячённым спящим.
и тишина, и жёлтый ночной пунктирный свет; улица будто притворяется. играет в статику, готовая сорваться в пляс за твоей спиной.