самое прекрасное утро-ночь, храню дыхание, запутавшееся в ресницах, счастлив.
ожившее эхо,
тон, которым звучит мир, когда его касаюсь - я
и как бы хорошо ни держался, как бы крепко ни балансировал - всегда оступившийся в пыль, в пепел,
в мокрую землю
ладони чёрные, маркие, а как коснуться, если не рукой?
как проглотить расстояние от а к б?
мне сегодня так радостно дышится, что прогулка по улице превращается в доброе кино. вот задумчивый молодой человек с огромным контрабасом, завёрнутым в брезент, пытается втиснуться в автобус. среди улицы под брызгами фонтана юноша и девочка легко и изящно выполняют удивительное движение, когда она балансирует на его вытянутых вверх руках, касаясь лишь одной ладонью, подставив пятки солнцу. какой-то хиппи в хайратнике машет мне через улицу обложкой от винила. парочка влюблённых бредёт на ощупь, слишком занятая поцелуем, оба рыжие и счастливые. котёнок играет с муравьём, пытаясь заставить его бежать за собой.
и боб поёт про самый быстрый самолёт, а другой боб поёт mr. tambourine man, и оба трое они болтаются фасолинами на ключах от моих дверей.
а я сочетаю в себе всё это, случайно, гладко, как галька в волне.
иногда, чем теснее обнимаешь, тем сильнее разверстается бездна внутри.
я хочу, я имею несгибаемое намерение, чтобы -
призраки моего сна, ну как же говорить с вами, когда всё неминуемо ускользает, я просыпаюсь как рождаюсь, без спросу, без времени, и последние/первые слова звучат уже в пустоту слепой комнаты, и всё потеряно, всё, всё.
вон окно моей комнаты, а в нём - ласточкино гнездо, и он говорит мне, что с мига на миг оттуда вылетит птичка, как из старого фотоаппарата. он, которого люблю сейчас, как тот, кого любила пятнадцать лет назад, сероглазый, светловолосый. попугай укусил за кончик носа, с тех пор осталась маленькая впадинка.
качели, те самые, из детства - одна половина простая, деревянная, другая - со спинкой и цепочкой для самых маленьких, но без сидения. мои скрипят, его - нет.
он спрашивает, я отвечаю. сколько волос на голове цыганки - столько же, сколько звёзд на небе. он рассказывает, и я помню стихи, в которых это было. я понимаю какие-то вещи, которые днём ускользают.
и я смущаюсь и поправляю очки.
вокруг столько собак - огромная чёрная с косточкой в зубах, мохнатая белая, сашасоколовская простая собака. они всё приходят и садятся рядом, глаза круглые карие, уши подрагивают - слушают.
что такое тон, которым звучит мир, когда его трогаю я?
и это не сон в полной мере, это какое-то междумирье, куда мы ушли из простого сна. здесь даже память обычная, повседневная, не память сна. и это не сон рассеялся, это я из него выскользнул, не удержавшись. это какой-то лимб, где взмахом руки можно создавать и стирать, но смысл совсем не в этом.
дождь. вчера собирался весь день, сегодня весь день будет идти.
летний лес и полянки настолько живые и цветные, что ничего дополнительно прокачивать не нужно для полной обалделости восприятия.
дома спал за вчера, сегодня и послезавтра - двенадцать часов кряду.
гусеница -
слишком сентиментально, но пусть.
ягоды шелковицы - на солнце сладкие, а в тени, в глубине под листьями - приятно-кислые. я был жирафом сегодня, объедал деревья, слоняясь по лесу.
лежал на бревне. под каждым листочком - улитка.
паутинчатая скумпия, красивая не цветом листьев, как осенью, а пушистой формой своих семян.
потом вымок до нитки, совершенно насквозь, и цветное индийское платье оставляло на мне радужные пятна, стекало синими и жёлтыми струйками. очень весело, когда холодные тяжёлые капли бьются в меня как в окно, в кожу, насквозь одежды.
утром я уснул только когда проснулись птицы, и снились мне голоса далёких звёзд, дорога к которым занимала совсем не много моего времени, но их время без меня так стремительно неслось, что я не успевал, не успевал совсем, не мог успеть. и книга с утра была так похожа на сквозь сотни стеклянных лет коробочку из детства с драгоценными бусинками, билетиками, сохлыми жуками и вырезанными картинками, не в точь моими, но такими знакомыми, от которых веет мамой и смертью, - всё это было немного слишком, и утро я плакал; но день был тёплый и согрел меня всю.
я как великан время, что в конце всего должен взять луну в ладошку, как у льюиса; и вот я начал движение, и оно длится и длится, так долго, что впору уж забыть и разувериться, но я знаю, что дотянусь, дотронусь, на одном дыхании.
снова всё та же картинка, но с каждым разом намного глубже прорисована, так, что никаких слов нет - теперь. что-то простое и светлое, никак не вмещающееся в буквы. будто за чередой дней стоит и смеётся самый первый лес, юный, солнечный, съедобный.
привет.
ягоды шелковицы - на солнце сладкие, а в тени, в глубине под листьями - приятно-кислые. я был жирафом сегодня, объедал деревья, слоняясь по лесу.
лежал на бревне. под каждым листочком - улитка.
паутинчатая скумпия, красивая не цветом листьев, как осенью, а пушистой формой своих семян.
потом вымок до нитки, совершенно насквозь, и цветное индийское платье оставляло на мне радужные пятна, стекало синими и жёлтыми струйками. очень весело, когда холодные тяжёлые капли бьются в меня как в окно, в кожу, насквозь одежды.
утром я уснул только когда проснулись птицы, и снились мне голоса далёких звёзд, дорога к которым занимала совсем не много моего времени, но их время без меня так стремительно неслось, что я не успевал, не успевал совсем, не мог успеть. и книга с утра была так похожа на сквозь сотни стеклянных лет коробочку из детства с драгоценными бусинками, билетиками, сохлыми жуками и вырезанными картинками, не в точь моими, но такими знакомыми, от которых веет мамой и смертью, - всё это было немного слишком, и утро я плакал; но день был тёплый и согрел меня всю.
я как великан время, что в конце всего должен взять луну в ладошку, как у льюиса; и вот я начал движение, и оно длится и длится, так долго, что впору уж забыть и разувериться, но я знаю, что дотянусь, дотронусь, на одном дыхании.
снова всё та же картинка, но с каждым разом намного глубже прорисована, так, что никаких слов нет - теперь. что-то простое и светлое, никак не вмещающееся в буквы. будто за чередой дней стоит и смеётся самый первый лес, юный, солнечный, съедобный.
привет.
ранним утром я лежал на полу и видел, как ласточка гналась за мухой, а та, спасаясь, спряталась между оконных рам открытого окна.
вечером было заросшее по пояс травой футбольное поле, бесконечная спешащая кукушка,мягкий воздух, светящиеся травки, много мелких забавных жучков, часть из которых, забравшись на подол моего платья, стали бодро совокупляться. потом закат, вылитый в рельсы.
простое, июньское, радостное.
за какие-то смешные деньги купил пять пластинок, теперь моррисон орёт как живой. а я наболтался на поллитра воды, так пересохло горло. когда делаешь несвойственные вещи, понимаешь что-то, что никак иначе не вышло бы.
пусть всё будет хорошо.
с днём рождения.
мягкое вечернее двадцатичасовое солнце.
понравилось растение - гипсофила называется.
я стратегически занял прихолодильниковую позицию и пытаюсь заниматься делом ввиду дедлайна, но ни лёд из морозилки, ни мерный гул не приводят в чувство.
мне всепоглощающе хочется, невозможно сказать чего. хочется всего, но не вообще, а некоего конкретного всего. я держу это всё в охапке как бы из последних сил, поскольку оно такое колючее, щекотное, оглушающе ароматное, как какой-нибудь смешной сноп сена.
листья вздрагивают золотым, вертятся на ножках, падают вверх. дятел прыгает по стволу. автобус качает; круглые бусы перекатываются по груди, спотыкаясь на сосках.
лес, в котором живёт множество жаб и лягушек, сиреневые цветы, которые, отцветая, становятся жёлтыми, разнообразные гусеницы наперегонки, тумантумантуман, бесконечная дорога в нём, где каждый раз попадаются новые интересные спутники-собеседники, множество радостных офигевших девушек, которых можно обнимать и танцевать, густой, идеально ложащийся в руку звук варгана, холодная речка с рыбами и стрекозами, неожиданно много вкусного блюза, трава по пояс в росе, отчего мгновенно промокаешь, долгие ночные переклички лошадки, медвежонка и ёжика в тумане, безумно драйвовое сочетание одиноких баяна и барабанов, мягкие тропинки скошенной травы, элегатно нетрезый пожилой джентльмен, желающий познакомиться, самые нежные ночи и прогулки, расчерченное белым небо, вместо декорации электронной сцены - ковёр, который можно смотреть, жаркий костёр в тумане, шевелящаяся кучка земли, вокруг которой столпились в ожидании люди, кажется, это выкапывался крот, но, казалось, сама материя бытия в этом месте протёрлась под многочисленными прикосновениями босых пяток, и сквозь неё наружу пробирается суть, смысл происходящего; умка, которую я наконец послушал вживую, странное сочетание коммерциализированности и бескорыстия, когда сначала тебе продают за деньги стакан кипятка, а потом угощают пивом и кальяном, и всё-таки слишком много людей. я бродил предрассветной ранью в тумане, вроде как In the cold light of morning while everyone is yawning you’re high, почти на ощупь, туман - своего рода растянутая вглубь близорукость, где нет конкретной грани между видно и расплывается, где каждый сантиметр равномерно всё более мутен, совершенно рассеянный свет без теней, тишина и мокро дышать. только доски моста поскрипывают под ногами, и не видно, но слышно, как внизу быстро бежит река; утренние птички перекликаются близко-близко, да жёлто-серые маленькие бабочки кружат туманными эльфиками. и, совсем как в одной из серий мушиши, видно, как с неба сквозь туман свисает тонкая паутинка-нить, длинная, неподвижная. порой навстречу выступают огромные лабиринтчатые деревья, от тумана организация пространства в их ветвях как-то особенно проявляется; порой натыкаешься на людей с их вопросами и предложениями, а порой - на людей-просто-так, с которыми хорошо "думать туман" вместе. но основное пространство происходящего слишком сильно завалено мусором, осколками жизнедеятельности, ещё не смолкшими отголосками, будто после светопреставления. я никогда не смирюсь с небрежностью и неаккуратностью человека к окружающему даже в лучших его проявлениях.
но всё равно, оно стоило того) нигде не чувствую себя так хорошо, как в лесу, в компании друзей.
и ещё - удивительное ощущение. когда, настроившись на самые низкие музыкальные частоты, можно почувствовать практически всю территорию, происходящее на каждой из сцен. быть всем сразу.
пока меня не было дома, из оставленных от улиточьей кладки пары яиц вылупились двое крошечных улиток. удивительно, как кто-то настолько маленький может быть живым и самостоятельным.
