уехала в украину-хорватию, вернусь к осени. Почту читаю.
никогда не забуду - четкий голубой рассветный воздух, мыльные пузыри кружатся, натыкаются на волосы, кожу, руки, исчезают. Ветер в угловой комнате, плывущей над городом. Залезть в прохладной воды ванну, полную речных-заморских камешков, прямо в одежде, слушать, как рядом читают стихи, звенят музыкальными безымянными инструментами, жгут свечи. С платья капает на пол. Ветер обнимает. Кто-то поет песню. Происходящее просто, пронзительно и невероятно, как сон, как "люблю".
то, что никак не выходит сфотографировать - тень его на нём же. где-то в голове есть ненайденные фильтры, делающие прекрасно живым этот плоский и рекурсивный на картинке сюжет.
ещё эта конечная и замкнутая телесность, которая непреодолимым образом вкладывает свои аффекты в образ мыслей. я - это далеко не в первую очередь то, что вижу в зеркале, но обхват запястий и количество диоптрий - это такой постоянный акцент, а я почему-то всё ещё удивляюсь, открывая рот.
в коробочках со специями - кардамон, перец чили, хмели-сунели - завелись насекомые; впервые вижу кого-то, кто может выжить в перце чили :-)
--
руна пути говорит:
"..лёгкие облака.
это не мель, но отмель: разница велика.
не беспокойся, чей ты: будут с тобой расти
бережные кочевья, медленные пути."..
картинки, которые больше о том-чего-нет и о пустоте, чем о существующем - как эта, например
сложно поймать момент, когда кто-то живой покидает себя, оставляя пустой экзоскелет. поначалу даже сложно не обознаться. и никогда нельзя быть уверенным. кажется, пёрышко всё ещё падает, когда оно уже лежит на земле. иллюзии слишком долгого взгляда. и даже если знаешь все стадии по именам, попытка растянуть подольше самую приятную приводит к мутации самого процесса. всё течёт, и чтобы сохранить части себя на их биологическом расстоянии, нужно барахтаться; если просто течь, развозит до неузнаваемости разными темпами потоков. ещё сложно верить в то "на самом деле", которое происходит помимо меня. и страшно споткнуться в собственной магии, выронить из рукавов рыбьи кости вместо того, что должно. странно чувствовать единственно верным вроде бы невозможное. кажется, имя приносит смерть. спокойствие хранится в запаянной прыгучей пустоте шарика пинг-понга, но оно мертворожденное. жизнь течёт от солнца к земле сквозь стебелёк молочая, который вроде тоже изначально пуст, но это изначалье небывалое.
я хотел бы обнять закат, да как это сделать
прожила бы карлсоном весь вечер где-нибудь под крышей, только бы и смотрела, как тёплым рыжим золотым пропитываются тени птицы кирпичи. это стала бы одна целая буква взгляда - вечер.
когда играешь с кем-то, порой возникает искушение играть не добросовестно ориентируясь на все правила, которых соигрок может и не помнить вовсе, особенно если играет менее ловко, чем ты, а играть, ориентируясь на его, соигрока, сиюминутное неумение. играть не в игру, а уже как бы в человека, с тобой играющего. это кошмарно нечестно, но живее врощено в ситуацию, чем правильная безупречность.
я не привык ещё сразу считать каждого всевидящим, то есть уважать в нём не только то, что уже есть, но и то, что может стать; подтягивать его повыше, а не самому наклоняться пониже; то есть - снова - не идти по простому пути.
это странный повод подумать.
олег медведев поёт так, будто бы никогда не был в раю, не был счастлив, будто даже память его - изгладилась, и каждый раз он заново её выцарапывает.
а я не могу так больше, я всюду был, и я знаю.
жаль нельзя вложить сюда мои балконные на верёвочке побрякушки, пёрышко, что в них запуталось, и то, как вдруг оборачиваешься, а там - солнце, тени пляшут многослойные, кружавчатые, дома-деревья-улица-кошки-люди, такие вытянувшиеся, звонкие, живые.
вечера удивительной погоды. открываю книжку и вижу и понимаю в ней такое, чего раньше совсем не видел, будто бы и не было вовсе. хотя так же открывал и смотрел, но - как же это получается, а? когда живёшь постепенно, несложно ответить, как взялось всё, что есть. а сейчас меня скрутило, вывернуло, разорвало и смагнитило обратно - гладким, бесшовным, и кто бы знал, сколько у меня теперь чего и как оно работает. иногда удаётся пошевелить каким-то новым и совсем естественным хвостом, а иногда недосчитываюсь какой-то смутно помнящейся, но отсутствующей ныне шерстинки, чешуйки, ребра.
это не мир становится больше, он и был всегда - огромный, живой, прекрасный. это я теперь - иначе.
сбросила ставшую тесной одежду и теперь бегаю голенькая, смешная. где там рожь, где ловцы, бог с вами, не трогайте, вдруг я ещё и летать умею?
там на полу в доме на углу я никогда не умру парам па пам в сахаре чай размешай -
сквозь платье проникают кузнечики и семена травы; постой ещё чуть на месте - и сам такой же прозрачный станешь.
станешь рядом с памятником ленину на городской площади и видишь: клумба-то беззвучно и медленно взрывает асфальт, протекает ручейками травы, распускает щупальца до самых краёв, цветочный спрут.
но глотающий себя за хвост клубок-уроборос шаток-валок и неспособен выстоять столько мне времени. а в качестве точки опоры другого нет - музыка смолкла, но шаги всё тянутся долгим лимбом, сами по себе, такая телескопическая шизоконструкция, будто земли слишком мало, и многоквартирный дом пытается балансировать на пятках, разрастаясь и нависая, как бы в застывшем падении.
и я бы перевернул мир, да только опереться некуда и ухватиться не выходит. так что пока только сам кувырком; точку сборки нашёл под кустом - и на этом спасибо.
а вот новой музыки
они оборачиваются и видят: осенний сад,
кувшин с молоком, простой деревянный стол,
и двое, которых уже не вернуть назад,
в обнимку бредущие в синий небесный дол,
они оборачиваются и видят: весенний сад,
стеклянные руки смерти, пустой кувшин,
и двое, которых уже не вернуть назад,
бредущие обок, земных не тревожа глин,
они оборачиваются и видят: небесный дол...
сделала себе ветреное платье, которое отлично проветривается.
Шла Саша по шоссе ПРИШЛА ДОМОЙ РАЗОГРЕЛА ВЧЕРАШНИХ КОТЛЕТ С МАКАРОНАМИ ПОХОДИЛА НЕМНОГО ПО КОМНАТЕ СЕЛА У ОКНА И ПРОСИДЕЛА ТАК ДО ВЕЧЕРА ПОТОМ ЛЕГЛА СПАТЬ УСНУЛА БЫСТРО ПОТОМУ ЧТО НЕ О ЧЕМ БЫЛО ДУМАТЬ ЗАВТРА ОПЯТЬ ВЕСЬ ДЕНЬ СВОБОДНЫЙ
иду да иду, и вроде всё уже кончилось, весь подножный корм и весь подножный сор, иду по своим только шагам, сама мера себя, и чтобы быть, надо быть кем-то ещё.
