спасибо тем, кого не знал, за то, что узнаю - я выпил бы это, в тебе и без тебя; смутные интуиции не врут, а среди снов пора заводить рубрику живых, которые не врут тоже.
как я люблю: жёлтый красный фиолетовый нежно-голубой закат, так смешно, лети, лети, лепесток :-)
и пусть я пытаюсь вести себя так, будто остальные безупречны - они не безупречны, или я совсем дурной, или все такие живые, что только кубарем. а я? бубенцы мои не печальны. и слёзы мои горячие солёные женские детские - от полноты и неумения. вот камень, что не могу сдвинуть - сяду с ним, стану им, а потом сдвинется - уже не важно кто.
и если у самой земли я знаю, что делать, то выше - простор открыт и ничего святого. и всё пройдёт не помимо меня, но сквозь меня. и если будет - мною; а я - нет меня, не больше травинки, закуси её, сдвинь в уголок губ, да и забудь там тенью касания.
и пусть это странно, пусть неудобно; поровну, как выглядит - как иначе, если не по-своему, не по себе даже не думай мерить - исчезнет, развеется. коня на скаку не остановить, но оседлать.
раньше я думал - потом, после всего, будет так: падает лист, раз за разом, никогда не падает совсем, никогда не перестаёт падать. кто-то делает шаг, раз за разом. небольшие конечные неважные вещи повторяются вечно, все сразу, внутри меня, и я среди них.
или какие-то ромашки или другие пустяковые цветочки, высокие, качающиеся, и все спиной ко мне, и ноги выше головы, и трепыхающиеся солнечные зайцы.
теперь скорее мягкая глухая темнота, тёплая чашка греет руки, знакомые голоса рядом, но что говорят - не разобрать.
снится такое простое и ясное и настоящее, что ничем не выдаёт, что это сон. и если за ночь, бывает, проживаешь мельком несколько жизней, то здесь лишь несколько минут, пару фраз диалога, близорукие предметы в кадре отрывочно, а люди живые и непрерывные; всё это весит столько, и пахнет не мной, и достоверно так, что утро и пробуждение оглушающе удивительны, досадны, как бы и не уместны вовсе. когда-нибудь потом, вспоминая, наверняка приму это за "было", а не "снилось".
две песни из предыдущего поста - во второй у него все эти вывернутые вверх интонационные акценты на конце дыхания приходятся на середину строчек, и оттого возникает зрительно-аудиальная рассинхронизация, будто 3д без очков; и текст там свёрнут в клубочек, сначала про голое отдающее, а потом про кутающееся вбирающее, и снова заново, и это такая осенняя дрожь, сон, споткнувшийся вдох, и петь это или хотя бы думать надо воднубуквубезпаузнадвижениялёгких.
а первая - в ней интонации наоборот, будто клонятся в обрыв, минорные, но длящиеся, отчётливые, словно усталость, печаль и память не отбирают нисколько жизни, и можно так же греметь посудой, ломать спички, быть локтями и коленями, что бы там ни было; если пробраться сквозь все слои иголок, листьев, земли, пепла, костей и пульса до достоверно воображённой "основы", она такая же отчётливо бесконечно живая и чуть грустная, и всё попадает прямо в неё, как дождь насквозь, она не остаётся неизменной и не меняется, круги на воде, и это так прекрасно, что ни капли не больно.
в ленте каждый через один обещает завязать с чем-то. а здесь всё ещё нет ничего ласковее сентябрьского солнца, босых палых листьев. и как бы так вставить свои пять копеек (пять лип) без ущерба для динамики процесса. подостовернее вообразить себя нетрезвым, и пару прекрасных песен -
слева на перекрёстке - солнца не видно, но туман, рыжий палевый туман стелется как опавший, как горящая позёмка, как масло, что разлила аннушка. сквозь простудное марево пробиваются простые ясные вещи, и цветная хандра лечит (я видел, как одуванчик обнял слетевший кленовый лист, а в подъезде почему-то лежит ворох листьев дубовых), просто такая погода, молочный хрусталь, sun sets at the wall day breaks and everything is new. что закат - он поварёшка, снимает пену дрыгающихся ложноножек, разглаживает сверху донизу, снова делает прозрачным, ровно горящим; и вот устроиться бы где молча на пару единоких часов.
открываю книгу, читаю; автобус поворачивает, свет падает иначе, я вижу бумагу; проваливаюсь.
девушка стоит в длинной юбке; делает шаг, ткань летит по ветру; я снова проваливаюсь.
и прочее. в прозрачный чайник вместе с кипятком и мятой попали все деревья из окна.
для первого в жизни акварельного персика этот вроде вполне съедобен
кораллы и сердолик и бисер и медный крючок и
а песня моря аморе мио
уснули волны дыханья клио
и сохнут капли слезинок соли
врастая в камень основой моря
и будет город сосново-цепкий
и будит голос до эха меткий
клубочки вЕнок - рыбачья утварь -
дрожат под кожей в тебе на утро
застывшей вОлной вращённой в берег
в ней полужестом в который верят
слепых картинок следов на свете
растущий в голос солёный ветер
здесь нет теченья как нет и русла
простая песня биенья пульса
в ладонь волнами - спадёт, нахлынет -
дыханье встанет, дыханье сгинет.
живой мост из корней каучукового дерева
где-то там, в этих жарких краях восточной индии. вот куда надо лететь гнездиться.
а вот быть бы грибом, раскинуть грибицу ладонями под земной поверхностью, трогать корешок, и видеть, выпростав грибные тельца наружу, как выглядит то, что я трогаю. видеть со всех сторон сразу - какое прекрасное это должно быть зрение, целый шар, полный, прозрачный, развёрнутый.
у каждого листа солнце в ладони
вот я обратно, а тут цунами, всё смыло, ни кола, ни двора, но я как бы всё равно верю в дедамороза.
когда уезжал, я сфотографировал стрекозу, вот такую, в ней ничего особенного нет, просто её всю хорошо видно, а раньше я думал - как же это удаётся людям так близко видеть удивительные вещи, какое это должно быть счастье - фотографировать шёрстку на стрекозиной холке; и вот сейчас я в это счастье влез с ногами, да, оно действительно оно, но - вечная жаль - я уже вырос и не вмещаюсь в него целиком, и таким же новым всепоглощающим счастьем кажется очередная невозможность, которую пока не освоил, а потом - и дальше, дальше.
(кликабельно)