иногда вспоминаю уж совсем старые сны.
вот я иду с берега по косе, перешейку, тоннелю, обрамлённому переплетением ветвей, безлиственная древесная паутина, тонкая тропка, и чем дальше, тем больше всё тает, становится бледным и туманным, и ни шагу нельзя оступиться, но я добираюсь до конца, а там тупик, полянка, оплетённая ветвями, в центре которой лежит огромный, ярко-синий, переливающийся живым огнём камень. \
из этого тоже может получиться фенечка.
лягушки дышат кожей; а я всей собой этим летом, высоким, тополиным, горячим, родным. все улицы резко уходят вниз, скатываются в речку, а с ними кубарем и я, звеня велосипедным позвонком. всё выше вниз, гурьба солнечных смешных капель, бисеринок, скачущих россыпью. что-то вроде обратной перспективы, когда чем дальше, тем больше, и самые дальние деревья достают до звёзд.
кошка удивительно тонко чувствует моё состояние, так что иногда я чувствую себя через неё и удивляюсь. с кошкой можно спать, и она может приходить в сны. присутствие кошки заставляет тебя двигаться чётче и убирать лишние предметы с глаз долой. кошка тоже слушает тополя. кошка хищник, потому у неё птичье сердце. кошку можно брать руками. кошка умеет мурлыкать автоматически и сознательно, и это разные звуки. возраст кошки одновременно пара месяцев и миллион кошачьих жизней, и это видно по её глазам. кошка может улыбаться.
птичья тень медленно летела по асфальту, и вдруг резко вверх по стене дома - не меняя скорости птицы.
если допустить какое-либо чувство, допустить по определённому поводу, оно, невзирая на ограниченность повода, распространится на всё целиком. потому что - такая простая вещь, но я часто забываю её - чувство свойственно чувствующему, а не вещам и событиям, с ним происходящим. это не собака страшная, это человек испугался. и это такое человеческое - заворачивать мир в одеяло своих чувств и восприятий, носить в себе себя.
из множества людей, виденых в последнее время, запомнились двое. женщина в московском метро, которая быстро текла сквозь себя, сменяя выражения лица, позу, жесты, даже будто и возраст и мир, совсем не цепляясь ни за одно из них как за своё, но вместе с тем не распадаясь в шизофрению. другой стоял и смотрел на табло с расписанием поездов на вокзале в кёльне, завёрнутый в оранжевое буддийское одеяние, улыбался, распуская солнечные морщинки вокруг глаз, невозмутимо ждал, совершенно собранный, спокойный, тихий и тёплый.
такая красота, когда всё стекается к центру, которого нет; когда симметричная конструкция зеркал открывается, не встретив следующего стекла; на ладонях лежит ветер; улыбаться проще, чем нет; все маленькие и большие укутаны в рыжие слова солнца. фотокартинки и листья рассказывают истории быть. песни доброго голоса и большой нежности. и гомон всех этих птиц складывается в одно доброе утро -
проснулась - гроза, чуть свет, где-то светит жёлтым забытая лампочка, шуршит мокрая зелень, а в прозрачной бутылке воды, оказавшейся под носом, все эти цвета собрались в удивительное, совсем тёмное и ночное сочетание густых и прозрачных почти неотличимых синего и зелёного, горящих золотым. прекрасные, прекрасные цвета. маленькие золотинки в живом океане мокрой древесной души.
между делом 
SurreMus отсыпала мне вопросов, на которые я не без интереса поотвечала.
могу передать эстафету дальше.
ем красную смородину, смотрю на неё и думаю, что я со своими фенечками не сделала ничего прекраснее красной смородины, что красная смородина - изумительна и формой, и цветом, и вкусом. может быть, пора сменить концепцию и делать одноразовые съедобные колье? как в детстве были бусы из конфеток. иногда кажется, что лучшее искусство - искусство незаметности. просто оставлять всё таким, каким оно есть.
в центре композиции фонтана стояли два бронзовых ослика. дети набирали воду в горсти и бегали осликов поить.
я влюблена. в дерево. это огромный бук с пурпурной, почти чёрной кроной; но если посмотреть вверх, прижавшись к стволу, листья просвечивают нежной зеленью. у этого дерева три ствола и паутина корней, выступающая из земли. в них есть две норы и три озерца, и нет приятнее занятия, чем трогать древесную кожу босыми ногами. дерево растёт на берегу рейна, и встающее из-за реки солнце струится радугой по морщинистой карей коре.
морские млекопитающие мормлеки
июль, и я снова отправилась по городам. в ростове липа отцвела, а в москве в дождь воздух на патриарших прудах всё ещё полнится сладким медовым ароматом. в берлине липа цветёт настолько, что асфальт под ней становится липким, и прохожие прилипают.
я была в удивительном месте, состоящем из трёх огромных фасеточных куполов на вершине горы. туда нужно взбираться через лес и по многочисленным ступеням; два купола поменьше в абсолютной тишине медленно полощут по ветру обрывки обтягивающей их парусины, словно в постапокалиптическом кино. третий главный цел, и внутри обладает потрясающим эхом, многократно усиливающим и возвращающим каждый вздох, шорох и звук. а в лесу вокруг бродят барсуки и лисы. и молчаливыми светлячками внизу раскинулась панорама города.
не существует ровного поля равновеликих возможностей, оно имеет рельеф, гравитацию предпочтительности, "кротовьи норы" сквозь пространство и время. последовательность поступков, выявляя ограничения - ту самую гравитацию возможностей, создаёт ускорение в выбранном направлении. если никуда не отвлекаться по пути, можно очень быстро дойти до пункта назначения.
ещё давно мечтала, чтобы в комнате было большое окно и низкий широкий подоконник, вровень с которым стоит кровать, чтобы сразу видеть погоду по пробуждении. слышать дождь, как в палатке. делать свалку из книг.
сегодня приснилась птица, большая, красно-коричневая, а крылья с синими перьями. ростом с утку или даже цаплю. она была в квартире, я волновалась, что она не сможет пролететь в дверь, зацепится крыльями. крылья как у журавля, веером, прозрачные, солнечные. она прилетела и села мне на голову. я её трогала, очень тёплая и пушистая была птица, густая, приятная. настоящая.