[показать]
КОТ, кошка. В ряде мифологических традиций образ Кота выступает как воплощение божественных персонажей высшего уровня. Древнейшее изображение домашней кошки в Египте относится к 2-му тыс. до н. э., её захоронение — к кон. 15 — нач. 14 вв. до н. э. (кладбище кошек обнаружено в Бубастисе — центре их культа и Бени-Хасане). Богиня Бубастиса Баст, связанная с радостью и весельем, обычно изображалась в виде женщины с кошачьей головой, один из её атрибутов — эгида с головой кошки. Случайное нанесение ущерба кошкам, по-свящённым Баст, и особенно их убийство могли караться смертью.
Баст-кошка нередко смешивается с богинями-львицами Тефнут и Сехмет (Баст иногда изображается с головой львицы), а позже и с Исидой, что обнаруживает связь образа Кошки с идеей царственности. В «Книге мёртвых» Кот сражающийся при дереве ишед (сикимора) в Гелиополе со змеем Ими-Ухенеф, выступает как одна из ипостасей бога солнца Ра (ср. восхваление Ра в надписях на гробницах царей XIX и XX династий: «Ты — великий кот, мститель богов»).
В других традициях (например, в ряде литовских мифологических текстов) Кот-змееборец инвертируется в противника змееборца, выступающего в отдельных случаях в виде Кота противник Перкунаса (в частности и пре-жде всего чёрт) может превращаться в кошку или Кота чёрной масти, иногда с красными глазами (ср. мотив поражения Перкунасом чёрного и красного камня). В латышской фольклорномифологической традиции чёрный чёрт с коровьими ногами, сталкиваясь с громом-молнией, превращается в чёрного Кота, старающегося спрятаться около человека. В Кота может превращаться и змееборец, сказочный герой, победитель чудовища, например Иван Попялов, герой одноименной белорусской сказки (Афанасьев I, . 135). Мотив превращения героя в Кота известен и в восточнославянском цикле сказок об Иване-Кошкином сыне (чаще — Иван Сучич или Иван-крестьянский сын). В некоторых таких сказках Кот (наряду с ним иногда выступает Кот Котович, брат Ивана Царевича) может быть и воплощением или помощником змея и змееборцем. Обе эти функции соединяются в сказке о Воле Воловиче, который после каждого сражения со змеем встречается с «Котищем, вытращи глазища», грозящимся его съесть. Герой убивает Кота, надевает на себя его шкуру и под видом Кота входит к бабе-яге. Оппозиция змееборца и змея в трансформированном виде (через оппозицию «кошки-мышки») широко представлена в ритуалах и их вырожденных формах — детских играх.
Мотив превращения Кота в человека и обратного превращения человека в Кота, как и его следствие — наличие форм, совмещающих элементы Кота и человека, неуловимость границ между кошачьим и человеческим, отчасти позволяет объяснить происхождение фольклорных имён типа Кот Котофеич, Котофей Иванович, Котонайло и т. п., а также использование «кошачьих» имён в оно-мастике.
В различных мифопоэтических традициях распространены мотивы учёного Кота Ср. пушкинскую рецепцию этого образа кота, научающего добывать огонь (Афанасьев I, № 45), чудовищного Кот-баюна, сидящего на столбе, побивающего весь люд, напускающего неодолимый сон и сказывающего сказки (Афанасьев II, № 215, 284), кошки как награды герою за службу (Афанасьев III, № 566) и др.
В низшей мифологии Кот выступает как воплощение (или помощник, член свиты) чёрта, нечистой силы. У индейцев кечуа существует поверье об особом кошачьем дьяволе, злом духе, у которого колдуны заимствуют свою силу. В японской традиции Кот рассматривался как злонамеренное существо, обладающее сверхъестественной силой. В ряде традиций ему приписываются черты вампиризма. Напротив, в Китае верили в его способность рассеивать злых духов.
В европейском средневековом искусстве получила распространение жанрово-сатирическая сцена «Битва мышей и кошек». В нач. 18 в. изображения Кота приобретают оттенок политического аллегоризма у русских старообрядцев (Кот как сатирическое изображение Петра I). Особенно устойчивы ассоциации кошек с силами зла (кошка как атрибут похоти;
Кот как символ посрамлённого сатаны в сценах благовещения). Мифопоэтические ассоциации, связанные с обра-зом Кота, получают развитие в литературе (Э. Т. А. Гофман, Э. По, Ш. Бодлер, А. А. Ахматова, М. А. Булгаков) и изобразительном искусстве (П. Пикассо) 19—20 вв.

[показать]
ПАУК. В мифопоэтических традициях с образом Паука связываются творческая деятельность, профессионально-ремесленные навыки, трудолюбие, благоприятные предзнаменования (ср. в связи с этим запрет убивать Паука), мудрость, а также холодная жестокость (ср. высасывание крови, дьяво-личность как реализацию символических значений Паука в христианстве), жадность, злобность, колдовские способности. Известно использование Паука в магической медицине как для предохранения человека от болезней, так и для насылания их на него (в чёрной магии). С магическими целями Паука изображается на талисманах I североамериканские индейцы чиплева подвешивали над колыбелью младенца паутинку, чтобы предохра-нить его от какого-либо вреда). Известны рассказы о том, как Паук спас младенца Христа от жестокости Ирода (ср. аналогичные мотивы о спасении от врагов Давида, Мухаммада с помощью Паука и сотканной ими паутины). Превращённый в Паука за некий проступок мифологический персонаж человеческой природы (ср. греческий миф об Арахне) сохраняет способность к ремеслу. В других случаях обладающий искусством тканья Паук обучает людей перворемеслу (у южноамериканских индейцев тоба Паук был первым ткачом); оно нередко является первым из ремесел, благодаря которому был создан мир или важнейшие его части. Так, в древнеиндийской традиции Брахма, подобно Пауку, ткёт из самого себя паутину мировых законов и явления (здесь паутина — образ космической ткани, первовещества вселенной); у народов акан (Западная Африка) паук Ананси — старейшее из живых существ, у науранцев — божественный Паук-творец Ареоп-Энап создает из раковины улитки землю, из пота — первородное море и из камней — людей; божество-творец у индейцев сиу — паук Сусистинако, изобразив в нижнем мире крест, определил четыре основные стороны света. Мотиву превращения человека в Паука в наказание близок мотив оборотничества Паука (ср., например, китайское предание о Пауке-оборотне, который принимает вид буддийского монаха, играющего на цитре; подаренная герою цитра превращается в паутину и опутывает его). В дунганской мифологической сказке красивый юноша-Паук по ночам приходит к девуш-ке, которая с каждым днем тает; он был обнаружен с помощью иголки с ниткой, воткнутой в его одежду, но люди не смели его убить, так как огненная рука с неба (= молния) похитила Паука-оборотня. В целом ряде фольклорных текстов паутина служит путеводной и / или спасительной нитью, соединяющей при этом небо и землю либо какие-нибудь точки горизонтальной плоскости (в амхарской сказке умный Паук сумел перебраться через ручей на легкой паутинке, подхваченной ветром). Способность к передвижению во всех направлениях объясняет постоянно отмечаемый в сказках мотив хитрости Паука, нередко выступающего как трикстер (ср.: «Я был хитёр, я придумал хитрость» в одной из сказок хауса), хотя обманывают и Паука. Мотив хитрости Паука иногда сочетается с мотивами жадности и жестокости (ср. сказки о Пауке и мухах, комарах и других мелких насекомых; русскую сказку о мизгире — Афанасьев № 85—86, ср. «Запутался, что мизгирь в тенетах»). Одна из очень популярных персонификаций Паука — распространённый у американских индейцев образ Паука-мужчины и Паука-женщины, выступающих в качестве творцов, культурных героев, трикстеров.

[показать]
ЛЕБЕДЬ. В мифопоэтической традиции образ Лебедя тесно связан с Афродитой, Аполлоном, Зевсом, Ледой, Орфеем, Брахмой, Сарасвати и др., со святыми, например с шотландским святым Катбертом, обычно изображаемым на скале в святой земле в обществе Лебедя и выдры. Особое значение имеет мотив обращения в Лебедя громовержца Зевса, увлечённого красотой Леды, который является вариантом и трансформацией мифологемы о космическом яйце ( ср. яйцо Брахмы в индийской мифологии) и составляет часть мифологического и сказочного сюжета, имеющего варианты о метаморфозе Лебедя в девицу и девицы в Лебедя. Лебедь оставляет на берегу одежду из перьев, обладающую магическими свойствами, и в виде девицы купается в озере (море); прекрасный юноша похищает одежду, девица не может вернуть себе свой прежний облик и становится женой юноши, ставя ему некое условие табуистического характера; юноша случайно нарушает табу, его жена обретает одежду из перьев, превращается в Лебедя и улетает в своё царство, за море, унося с собой весну, солнце, плодородие. В одной румынской рождественской колядке «лебединая» девица требует от юноши, чтобы он совершил путешествие на небо и добыл брачный венец и птицу, которая пела бы на их свадьбе; святой Василий в раю одаривает юношу, и тот возвращается к деве-Лебедю Сюжет брака человека с животным (птицей) распространен у многих народов, он нашел отражение и в ряде фольклорных образов (царевна-лебедь, герой, превращающихся в Лебедя, например, в ряде русских сказок, и т. д.) и в именослове (с.р., напр., «лебединое» имя Сванхильд в скандинавских мифах, а также имя Кикн (греч.«лебедь»)], у ряда персонажей греческой мифологии Лебедь связан и с солнцем так, в «Тайттирия-брахмане» (III 10, 9, 11) некий риши (мудрец) силой своего знания превращается в золотого Лебедя, летит на небо и соединяется солнцем. Одна из наиболее разработанных и освоенных литературой мифологем — умирающий Лебедь, который в минуту смерти взмывает вверх, навстречу небу и солнцу, издаёт последний крик («лебединая песня», ср. античную легенду, получившую законченную форму у Эсхила — Аgam. 1445 и Цицерона — De оrаtоrе, 3, 2, 6 и др.) и мертвый, низвергается в воду. образ Лебедя выступает как символ поэта, певца и высоты поэзии (ср. «Лебедь» Р.Державина, «Царскосельский лебедь» В. А. Жуковского). Эта символика в своей основе связана и с представлением о способности души странствовать по небу в образе Лебедя, выступающего как символ возрождения, чистоты, целомудрия, гордого одиночества, мудрости, пророческих способностей, поэзии и мужества, совершенства, но и смерти. В связи с этим особенно важно противопоставление в мифе и сказке белого и чёрного Лебедя жизнь — смерть, добро — зло). Нередко тёмные силы маскируются образом белого Лебедя, вслед за этим обычно следует их разоблачение (ср. пословицу о лебедях, оказавшихся гусями, как актуализацию мотива обманутых обещаний, неподлинности, лживости). Противопоставление этих начал нередко реализуется в орнитологическом коде — Лебедь и ворон (ср. игру в ворона преследующего лебедей, а также австралийский миф о том, как горные вороны бросали свои перья на раненых лишённых перьев братьев, превращая их в чёрных Лебедей), Лебедя и совы, Лебедя ласточки. Образ Лебедя используется и как элемент астрального кода; так, в римской мифологии Цигнус (Cygnus, букв. «лебедь») оказывается на небе как северное созвездие Млечного пути. Иногда Лебедь выступает в качестве тотема якуты вели своё происхождение от девицы-Лебедя, бурятские роды Шарят и Харят — от брака шамана с девицей -Лебедем небесный владыка австралийских аборигенов Байаме происходил от рода чёрных Л. В отдельных случаях образ Лебедя приобретает редкие значения. В кетском мифе Лебедь, сопровождающие - Томэм, выступают как вестники весны и тепла. Мифологические значения Лебедя клишируются в геральдике и (шире) в поэтической символике произведений прикладного искусства (Лебедь как знак поэта; Лебедь под лавровым деревом; Лебедь, поющий при веянии ветерка; Лебедь, поющий на гробнице; два Лебедя у кипариса, к которому прислонена лира; Лебедь, падающий в воду, и молния; Лебедь на водах; Лебедь и орёл, от которого он отворачивается, и т. п.). Ср. также широкое использование образа Лебедя в фольклоре (при описании женской красоты) и в поэзии, где углубляются традиционные образы (ср. тему царственности и смерти в «Лебеде» Р. М. Рильке) или строятся новые (Лебедь как символ протеста против низкой действительности у Ш. Бодлера).
Образы Лебедя и «лебедь-девицы» популярны в искусстве символизма и «модерна» (С. Малларме, Э. Мунк, М. А. Врубель и др.); в 20 в.— в иллюстрациях А. Матисса.

[показать]
ЛЕОПАРД, барс, пантера. Мифологический образ Леопард появляется уже в неолитических культурах Чатал-Хю-юка (7—6-е тыс. до н. э.) и Хаджилара (8—7-е тыс. до н. э.) в Малой Азии Леопард (обычно два Леопарда), где он выступает как знак женского божества плодоро-дия. На фресках и скульптурах Чатал-Хююка изображаются также люди и полузвери-полулюди в шкурах, похожих на леопардовые, в частности во время ритуального танца. Культовая значимость Леопарда прослеживается в более поздних археологических памятниках Малой Азии (периода Трои II) и смежных областей, в частности в культуре Халифа, а также в хаттских и хеттских ритуалах 2-го тыс. до н. э., где Леопард выступает и как женский символ плодородия (обращение к деревьям в архаическом хеттском обряде: «Леопард спал с вами как наложница»), и как «животное богов», входившее в священные царские зверинцы (начиная с древнейшей хеттской надписи Анитты); Леопард и лев — два звериных (зооморфных) символа древнехеттского царя. В хеттских текстах описаны также люди, которые «пляшут подобно Леопарду». Типологически близкое использование Леопарда в качестве одного из четырёх (наряду с носорогом, слоном и буйволом) священных животных, изображавшихся во время обрядовых плясок, характерно для ряда африканских традиций. В Бенине и других древних африканских государствах священных леопардов держали под надзором особых должностных лиц при дворцах правителей, имевших титул «леопард дома». В африканских мифологиях известны также и боги, представлявшиеся в образе Леопарда (Торе у пигмеев бамбути и др.).
Мифологический образ Леопарда, как животного, на котором или в шкуре которого предстаёт герой, характерен для широкого ареала, примыкающего к Восточному Средиземноморью. В армянском мифе, переданном Мовсесом Хоренаци, рассказывается о трёх близнецах, рождённых на священных животных — барсе, льве и драконе. Образ героя, одетого в леопардовую или барсовую шкуру, известен в греческой (у Гомера Менелай и другие герои на поле боя) и грузинской традициях (у Руставели, видимо, опиравшегося в «Витязе в барсовой шкуре» на более ранние фольклорные прототипы). Вероятно, фольклорный образ героя в шкуре Леопарда восходит к более архаической символике членов тайного общества «людей-Леопардов», известны, в частности, у ряда африканских народов (ср. использование шкуры Леопард как символа жреца в Древнем Египте), связанной, в конечном счёте, с тотемическими представлениями. Символ Леопарда или барса как священного животного использовался также в хападноевропейском средневековом эпосе и литературе (явление Леопарда в пророческом сне героя «Песни о Роланде», видение барса, льва и волчицы в первой песне "Ада" Данте и др.).

[показать]
ВОЛК. В мифологических представлениях многих народов Евразии и Северной Америки образ Волка был преимущественно связан с культом предводителя боевой дружины (или бога войны) и родоначальника племени. Общим для многих мифологий Северо-западной и Центральной Евразии является сюжет о воспитании родоначальника племени, а иногда и его близнеца - волчицей (ср. римскую легенду о капитолийской волчице, вскормившей Ромула и Рема, древнеира некую легенду о волчице, вскормившей Кира, рассказ китайской хроники 7 в. о предках тюрок, истреблённых врагами, кроме одного мальчика, которого выкормила волчица, ставшая позднее его женой и родившая ему десять сыновей; аналогичное предание о волке-прародителе существовало так-же и у монголов). Тотемические истоки подобных мифов особенно отчётливы в типологически сходном предании рода кагвантанов у североамериканского индейского племени тлинкитов. По этой легенде, один из предков рода встретил волка, подружившегося с ним и обещавшего его осчастливить, после чего род стал считать волка своим тотемом. У индейского племени нутка существовал миф, согласно которому волки украли сына вождя. В подобных мифах предок — вождь племени выступает в образе волка или обладает способностью превращаться в волка (греч. Долон, ср. также слав. Змей Огненный Волк}, что связывается с представлениями (проявляющимися и в фольклорной традиции) об оборотнях типа славянских и балканских волкодлаков (вурдалаков), литовских вилктаков и др. Герой-родоначальник, вождь племени или дружины называется иногда волком или имеющим «голову волка» (ср. прозвище грузинского царя Вахтанга Горгослани, букв. «волкоглавый») или «тело (живот) волка» (герой древнеиндийского эпоса «Махабхарата» Бхима; имена с тем же значением даются членам рода Волков, у тлинкитов-кагвантанов).
В качестве бога войны Волк выступал, в частности, в индоевропейских мифологических традициях, что отразилось в той роли, которая отводилась волку в культе Марса в Риме и в представлении о двух Волках (Geri и Freki), сопровождавших германского бога войны Одина в качестве его «псов» (аналогичное представление отмечено также в грузинской мифологии). Соответственно и сами воины или члены племени представлялись в виде волков или именовались волками (в хеттской, иранской, греческой, германской и других индоевропейских традициях) и часто наряжались в волчьи шкуры (древние германцы, в частности готы, во время праздника, о котором сообщают византийские источники). Согласно хеттскому тексту обращения царя Хаттусилиса I (17 в. до н. э.) к войску, его воины должны быть едины, как «род» «волка» (хетт. , родственно др.-исл. vitnir «волк», укр. вицун, «волк-оборотень»). Аналогичное представление о волчьей стае как символе единой дружины известно на Кавказе у сванов. Богам войны (в частности, Одину) приносили в жертву волков, собак, а так-же людей, «ставших волками» (согласно общеиндоевропейскому представ-лению, человек, совершивший тягостное преступление, становится волком); формула засвидетельствована по отношению к преступнику-изгою в хеттских законах, древнегерманских юридических текстах, а также у Платона (ср. др.-исл. vargr, «волк-изгой», хетт. «человек тягостного преступления»).
Связь мифологического символа Волка с нижним миром, миром мёртвых характерна для мифологии индейцев-алгонкинов, согласно которой Волк — брат Манабозо (На-на-буша) провалился в нижний мир, утонул и после воскрешения стал хозяином царства мёртвых. В «Эдде» конец мира вызван чудовищным Волком, сорвавшимся с цепи (ср. мифы о чудовищных псах в мифологии народов Центральной Евразии).
У восточных палеоазиатов (камча-далов, коряков) сохранялся «волчий праздник», совершавшийся в связи с охотой на волка и представлявший собой обрядовое соответствие мифам о Волке. Ритуал переодевания в волчьи шкуры или хождение с чучелом волка , у многих народов Европы (в т. ч. у южных и западных славян) приурочивался к осенне-зимнему сезону (латыш. vilka menesis — названия декабря — букв. «волчий месяц», а также аналогичные названия в других европейских традициях).
Представление о превращении человека в волка, выступающего одновременно в роли жертвы (изгоя, преследуемого) и хищника (убийцы, преследователя), объединяет многие мифы о Волке и соответствующие обряды, а также т. н. комплекс «человека-волка», изученный 3.Фрейдом и его последователями и воплощённый в художественной форме Г. Хессе в романе «Степной волк».
Для всех мифов о Волке характерно сближение его с мифологическим псом

[показать]
Дракон-Ворует и захватывает золото. В общем-то это его основное занятие. Потом он сваливает награбленное в самый дальний угол своей пещеры и спит на этой кучи. Любит есть людей, а особенным лакомством является для него девственницы. Воюет с гномами из-за их сокровищ и не всегда выходит победителем так как гномам удается скрыться в подземельях и унести свои сокровища.
Дракон европейский решительно отличается от восточно-азиатского. Китайские и японские драконы это либо духи дождя - безобидные существа, напоминающие лягушек, живущие в какой-нибудь луже и терпящие издевательства от всякого проходимца; либо нечто виртуальное, наподобие белого дракона, которого невозможно даже представить.
Для европейцев дракон — традиционно носитель злого, порою сатанинского начала. Вот и в русской иконописной традиции Святой Георгий, поражающий змия (олицетворение победы христианства над силами дьявола), чаще всего пронзает копьем именно дракона — с крыльями и лапами.
В Юго-Восточной Азии драконы в большинстве своем считались добрыми и благодетельными, а для вьетнамцев даже служили символом нравственного совершенства. Особенно разнообразны и многочисленны драконы китайские.
Дракон западноевропейский - тот, что испытывает неодолимую тягу к золоту и прекрасным девушкам. В отличие от своего восточноевропейского коллеги, не умеет дышать огнём и... не летает. То есть, конечно, известно, что он откуда-то прилетел, порой у него даже есть крылья, однако, он ими практически не пользуется, а битва с драконом всегда происходит на земле.Более того, если верить Барбаре Хембли, то убить дракона можно лишь бросившись на него сверху.
Вторая странность, отличающая западноевропейского дракона: они не едят и не размножаются.То есть, никто и никогда не видел новорожденного драконыша, и никто не застал дракона за едой. Всё свободное от похищения принцесс время дракон проводит охраняя или преумножая свои сокровища, а девиц похищает или вымогает для каких-то ритуальных целей, ибо они с редкостным постоянством остаются живы-здоровы.
Кровь дракона восточноевропейского всегда чёрная. Она неядовита (герой иногда трое суток стоит по горло в змеиной крови), а также не смешивается с водой (Мать-сыра-земля не впитывает кровь, и та, в конце концов утекает в трещину, пробитую копьём). Кровь западноевропейского дракона в лучшем случае причиняет ожоги, а чаще вызывает скорую и мучительную смерть. Согласно одним источникам, эта кровь зелёная, другие авторы утверждают, что она жёлто- оранжевая. Следует особо отметить, что драконья кровь никогда не бывает голубой. Таким образом можно сразу отбросить предположение, что драконы находятся в генетическом родстве с головоногими.
Интересно, что довольно конкретный способ, - хорошенько напоить дракона вином и уж тогда, доведя его до беспомощного состояния, убить, - прослеживается от мифологии хеттов до берегов Японских островов...

[показать]
Вампиры относится к классу нежити. Кровь является для них источником силы. Они ненавидят солнечный свет. Святая вода жжет их плоть словно кислота; домашние животные приходят в ужас от одного их присутствия. Они необычайно сильны и быстры. Умеют оборачиваться летучими мышами. Зеркало не отражает их ликов. Их сердца не бьются, но они не мертвы. Их губы ярко-алого цвета, но лица безжизненно бледны...
Далеко не все вампиры встают из гробов и превращаются в летучих мышей, чтобы перелетать с места на место. (Вероятно, форма летучей мыши — изобретение только Брема Стокера - автора известного всем "Дракулы". До него, согласно фольклору, вампиры обращались в каких угодно животных, но только не в летучих мышей!)
Трансильвания — земля, где то и дело полыхали кровопролитные войны и знать возводила на пологих склонах Карпат свои мрачные замки, — всегда считалась достаточно таинственным местом. Поросшие лесом горные местности населяли глубоко религиозные крестьяне, которые свято верили, что душа может отлетать от тела еще при жизни и путешествовать по миру как птица или любое другое животное. В «Дракуле» Б.Стокер наглядно описывает такую ситуацию: «Среди населения Трансильвании четко выделяются четыре народности: саксы на юге и смешанные с ними валахи (румыны), которые являются потомками даков; мадьяры на западе и шекели на западе и севере. Я где-то читал, что самые глубокие предрассудки рождаются в предгорьях Карпат, как в центре воображаемого водоворота».
Жизнь в центре такого водоворота была сущим адом для трансильванских крестьян, целиком зависящих от урожаев со своих земельных наделов. Эпидемии, зарождавшиеся здесь, с быстротой курьерского поезда распространялись по округе и опустошали целые города и провинции. Эти страшные события еще больше усиливали веру в вампиров, на которых часто возлагали ответственность за любую смерть.
Беспомощные перед лицом эпидемий, жители закапывали покойников немедленно после смерти, к сожалению, нередко до того, как человек умер и пребывал в состоянии каталепсии, при которой дыхание может прерываться. Несчастные жертвы просыпались в могилах и пытались выбраться наружу. Позднее грабители или обычные жители, встревоженные мыслями о том, что похороненными могут оказаться вампиры, выкапывали их и с ужасом обнаруживали скрюченные тела тех, кто безуспешно пытался выбраться из могильного плена.
Зная уровень образования людей того времени, нетрудно предположить, какой ужас охватывал их, когда они вскрывали захоронение и видели кровь под ногтями или во рту трупа, разинутом в последнем крике. И конечно же приходили к выводу, что обнаружен очередной вампир. А уж если гроб открывали, как говорится, вовремя, когда тело еще подавало признаки жизни, все показатели вампиризма были налицо, и кол, воткнутый в грудь, клал конец мучениям несчастного.
Считалось, что полнокровный человек может быстрее оказаться жертвой вампира и сам стать таковым, ибо укус влечет за собой превращение в оборотня (как в случаях с бешеными собаками), но в европейском фольклоре сохранились предания, что некоторые люди проявляли большую склонность к вампиризму, чем другие. К тем, кто жил на дне общества, всегда относились с подозрением, и именно их подозревали в возвращении на божий свет из могилы. Еще подозревали рыжих, родившихся в «сорочке» младенцев, появившихся на свет на рождество и вообще всех родившихся при необычных обстоятельствах или с теми или иными физическими изъянами, например с заячьей губой, деформацией черепа или конечностей. В Греции, где люди в основном темноглазые, те, кто с голубыми глазами, считаются вампирами. Первыми кандидатами на возрождение в качестве кровососов были самоубийцы, так как их отлучила от себя церковь.
Греческая ортодоксальная церковь распространяла поверье, что тело того, кто отлучен от церкви, не разлагается после смерти до тех пор, пока ему не будет даровано отпущение грехов (в противовес римской католической церкви, чья доктрина утверждала, что не подвержены гниению только освященные тела).
Вера греков в вампиров — их называли вриколкас — была так сильна, что в XIX веке тела усопших выкапывали через три года, чтобы удостовериться, что они обратились в прах. Греки верили, что вриколкас на самом деле - не духи умерших, а дьявольские духи, поселяющиеся в теле, когда душа отлетает от него.
Традиционная вера в вриколкас настолько сильна, в частности, на острове Санторин, где вулканическая пыль сохраняет тела не тронутыми тлением, что у греков возникла даже поговорка «послать вампира на Санторин.»
Древние греки хоронили покойников с оболом (греческая монета) во рту. Она не позволяла будто бы войти через рот злым духам. А в XIX веке греки сходным образом препятствовали проникновению вриколкас, закрепляя к устам умершего восковой крест.
Венгры и румыны хоронили покойников с серпами у шеи: если труп захочет подняться из могилы, он сам срежет Читать далее...

[показать]
ЛЕВ, в мифологиях и фольклоре многих народов Африки, Западной, Южной и Восточной Азии символ высшей божественной силы, мощи, власти и величия; солнца и огня. С образом Льва связывают также ум, благородство, великодушие, доблесть, справедливость, гордость, триумф, надменность, бдительность, храбрость. Особой семантикой обладает образ львицы: она — и символ материнства, и атри-бут многих богинь-матерей, и воплощение сладострастия. Лев связан со многими женскими божествами: Артемидой Эфесской, Кибелой, Гекатой, Аталантой, Реей, Опс и др.
В древних культурных традициях Льва нередко называют царя, героя и просто мифологизированный персонаж. В Ветхом завете с Львом сравниваются Иуда, Дан, Саул, Ионафан, Даниил и др., а сам Лев характеризуется как «силач между зверями» (Притч. 30, 30). В некоторых древних языках Ближнего Востока (в частности, в хаттском) роль Льва как символа мощи божественного героя или царя отражается в обозначении Льва и герояцаря одним словом. Для изобразительного искусства и архитектуры этих культурных традиций характерно использование Льва в качестве одного из основных символов, нередко соотнесённых с одной из четырёх сторон света. Лев выступает и как страж (львиные статуи, охраняющие двери древнеегипетских усыпальниц и дворцов, а также ассирийских и вавилонских храмов; Лев на западных воротах столицы Хеттского царства, аналогичные символам Льва на позднейших вратах 1-го тыс. до н. э. в Малатье и на львиных вратах в Микенах; львиные скульптуры и изображения на троне в Индии; каменные изваяния Льва у входа в буддийские храмы в Китае и т. п.).
В ряде культурных традиций Африки, Западной и Южной Азии со Львом связывается рождение и смерть культурного героя или царя. Согласно индийским поверьям, отражённым в «Махавансе», царь (и мудрец) имел львиную челюсть или верхнюю часть тела льва. В буддизме Лев выступает как воплощённая храбрость, благородство и постоянство. Он приносит удачу и счастье; с ним связаны Авалокитешвара, Майтрея (почитался его трон — «львиное сиденье»), Манджушри, Вайрочана. Многократно воплощался в образе Льва Будда. В Китае Лев считался одним из четырёх животных, олицетворявших идею власти.
В Африке образ Льва часто воспринимается как воплощение умершего предка, сверхъестественного духа-патрона, тотема. Широко распространены табуистические обозначения Льва - «господин» в Анголе, «брат» у готтентотов и т. п. Во многих районах Африки считается, что деревенские колдуны могут становиться Львом; согласно пред-ставлениям бушменов Лев может превращаться в человека. Основатель одного из кланов у динка был близнецом, братом Льва. (Лев же считался у них и тотемным предком). У центральной группы племён луо известен миф о первом (главном) вожде Атико; его жена принесла ему двойню львят, которые охотились на зверей, и Атико мог снаб жать мясом даже людей окрестных селений. В суданской легенде львица воспитывает царя вместе со львёнком. Подобные легенды объясняют происхождение «львиных» династий у мали и других африканских народов. У свази царь, именуемый Львом (нгвеньяма), считается близнецом царицы-матери, таким образом в мифопоэтическом контексте их можно рассматривать как близнечную пару, один из членов кото-рой (а в более раннем варианте, повидимому, оба) — Лев
В египетской мифологии известно божество, представляемое как пара Львов, каждый из которых, в свою очередь, тождествен Тефнут, до своего возвращения в Египет жившей в образе кровожадного Льва в нубийской пустыне, и Шу. Вместе с тем в позднейших египетских текстах со Львом отождествлялся и Осирис. Некоторые египетские богини (в частности, Тефнут) в состоянии гнева превращались во Льва (ср. библейский образ царского гнева как львиного рёва). С образом Льва были связаны Ра, Гор и др. В Древнем Египте Лев был эмблемой двух противопоставленных друг другу образов — Вчера и Сегодня; южный ветер иногда изображался в виде четырёхголового (обычно крылатого) Льва. Мифологические существа с головой Льва и телом человека характерны для обширного ареала к югу от Египта [бог Апедемак в мифологии Куша (Древняя Нубия)] и в Передней Азии до её северных районов; ср. также крылатых Львов-грифонов на вавилонских стелах, иногда с головой орла. Для значительной области восточного Средиземноморья, испытавшей воздействие египетской мифологии и искусства, характерен образ существа с головой и верхней частью туловища женщины и телом Льва-сфинкса (начиная с древнейших египетских изваяний сфинксов и вплоть до наиболее ранних малоазиатских образцов рубежа 3-го и 2-го тыс. и последующих изображений из Сирии и центральной части Хеттского царства). Нередко в архитектурных комплексах и символике печатей Лев и сфинкс объединяются как элементы единой композиции; такое же соотношение этих символов (в частности, в связи с царём) можно реконструировать (по микенским и другим данным) для наиболее раннего греческого искусства и мифологии. Для Читать далее...

Я всегда мечтала стать русалкой, они всегда были свободны...
[показать]

[показать]
От твоего вскрика
Без твоего вздоха
Я слишком отвыкла
Я слишком свободна
Я стала спокойна
А там Нева слова
Когда вдруг решил ты
Крылатым стать снова

Убери руки с моего пульса
Я уже слишком жива
С моего пульса убери руки
А-а а-а
Но у меня зима в сердце
На душе вьюга
Знаю я, что можем мы друг без друга
Зима в сердце, на душе вьюга
Ты понимаешь, что мы друг от друга
Далеко

Ты говоришь надо
Со мною быть рядом
Твоя я надежда, беда и награда
Не чувствуя даже
Ни сердцем ни взглядом
Что буду я рада
Расстаться однажды
А потом как ты хочешь
Расскажу чему веришь
Я уже слишком жива
Позабыть не успеешь, разлюбить не сумеешь
А-а а-а

Но у меня зима в сердце
На душе вьюга
Знаю я, что можем мы друг без друга
Зима в сердце, на душе вьюга
Ты понимаешь, что мы друг от друга
Далеко

От твоего вскрика
Без твоего вздоха
Я слишком отвыкла
Я слишком свободна
Во мне столько силы
От твоего слова
Когда вдруг решил ты
Крылатым стать снова

Убери руки с моего пульса
Я уже слишком жива
С моего пульса убери руки
А-а а-а

Но у меня зима в сердце
На душе вьюга
Знаю я, что можем мы друг без друга
Зима в сердце, на душе вьюга
И ты понимаешь, что мы друг от друга

Зима в сердце, на душе стужа
Знаю я, что ты мне больше не нужен
Эта зима мне сердце остудит
Тебя в моей жизни больше не будет
Никогда

Сменила "лесной" дизайн на "морской", вам нравиться? И автарка русалки?
[показать]

[показать]
Бесконечность одиноких темных лестниц в городе чужом
Где та улица
Хорошо, что ты не слышал моих песен
И не видел никогда моего лица
Я хочу забыть о том, как было тесно
Мне важней всего, что я одна
Только, знаешь, мне совсем неинтересно, что я не могу понять:
Кто ты - он или она

Люби меня по-французски
Раз это так неизбежно
Как будто ты самый первый
Как будто мой самый нежный
За все, что было так рано
За то, что было так мало
Люби меня по-французски
Тебя мне так не хватало

Поцелуй на выдох, поцелуй на вдох
Твое тело говорит только об одном
Мое новое платье, твой новый бог
Ведь оно стоит больше, чем весь твой дом
Убежать за семь морей, чтоб потеряться
И найти свои мечты у твоих красивых ног
Снова научить меня смеяться, может, сможешь ты
Раз никто не смог

Люби меня по-французски
Раз это так неизбежно
Как будто ты самый первый
Как будто мой самый нежный
За все, что было так рано
За то, что было так мало
Люби меня по-французски
Тебя мне так не хватало

И кричишь сама не зная
Моя родная
Поезд Цюрих на Женеву
Куда ты, Ева?

И кричишь сама не зная
Моя родная
Поезд Цюрих на Женеву
Куда ты, Ева?

Люби меня по-французски
Раз это так неизбежно
Как будто ты самый первый
Как будто мой самый нежный
За все, что было так рано
За то, что было так мало
Люби меня по-французски
Тебя мне так не хватало

Люби меня по-французски...
Как будто ты самый нежный

За все, что было так рано
Тебя мне так не хватало

Бесконечность одиноких темных лестниц в городе чужом
Где та улица
Хорошо, что ты не слышал моих песен
И не видел никогда моего лица

Я Ангел Греха!

[показать] Итак.. похоже в этом мире вас больше волнуют земные блага, чем духовные.

Какой вы Ангел?

[показать]

Ничего, ничего не случилось
То не слезы, а капли росы
Потихоньку душа просочилась
Сквозь песочные эти часы
Почему, почему так нечестно
Превращается счастье в беду
Если счастье становится песней
Я ее оборву на ходу

Девушка которая поет
Этого так мало для меня
Девушка которая поет
Молча греет руки у огня
Если нет ни принца, ни коня
Ничего и не произойдет
Этого так мало для меня
Девушка которая поет

Ничего, ничего не осталось
Я живу только здесь и сейчас
Я так долго для вас улыбалась
А хотите заплачу для вас ?
Почему, почему я болею
За мечту под названьем "Земля"
Я смогу, я смогу, я сумею
Что есть силы кричу только я

Девушка которая поет
Этого так мало для меня
Девушка которая поет
Молча греет руки у огня
Если нет ни принца, ни коня
Ничего и не произойдет
Этого так мало для меня
Девушка которая поет

Девушка которая поет
Этого так мало для меня
Девушка которая поет
Молча греет руки у огня
Если нет ни принца, ни коня
Ничего и не произойдет
Этого так мало для меня
Девушка которая поет

[показать]
Куда уходит детство
В какие города
И где найти нам средство
Чтоб вновь попасть туда
Оно уйдет неслышно
Пока весь город спит
И писем не напишет
И вряд ли позвонит

И зимой и летом
Небывалых ждать чудес
Будет детство где-то, но не здесь
И в сугробах белых
И по лужам у ручья
Будет кто-то бегать
Но не я

Куда уходит детство
Куда ушло оно
Наверно, в край чудесный
Где каждый день кино
Где также ночью синей
Струится лунный свет
Но нам с тобой отные
Туда дороги нет (туда дороги нет)

И зимой и летом
Небывалых ждать чудес
Будет детство где-то, но не здесь
И в сугробах белых
И по лужам у ручья
Будет кто-то бегать
Но не я

Куда уходит детство
В недальние края

[показать]


Когда тает мечта
Когда тонет луна
Когда уходит небо из-под ног
Только один раз
Только этот рассказ
Про мою такую раннюю весну...

Где ты (где ты)
Иною жизнью стал
Моим дыханьем (моим дыханьем)
И моей судьбой.

Ничего не слышу
Ни о чем не знаю
Я с тобой во сне
И наяву летаю
Ничего не знаю
Ни о чем не слышу
Поднимаюсь к небу
Я все выше.

Жаркий спор наших губ
Сладкий плен твоих глаз
Помнит море шепот до рассвета
Только один раз
Я спою о нас,
Улыбаясь, вспоминая сказку эту

Мое дыханье
И моя душа

Ничего не слышу
Ни о чем не знаю
Я с тобой во сне
И наяву летаю
Ничего не знаю
Ни о чем не слышу
Поднимаюсь к небу
Я все выше.

Когда тает мечта
Когда тонет луна
Когда уходит небо из-под ног
Только один раз
Только этот рассказ
Про мою такую раннюю весну...

Но ты (но ты)
Со мной, моя звезда
Моя надежда (моя надежда)
И моя мечта

Ничего не слышу
Ни о чем не знаю
Я с тобой во сне
И наяву летаю
Ничего не знаю
Ни о чем не слышу
Поднимаюсь к небу
Я все выше.

[показать]
Почему день? Почему солнца свет?
Как поверить в мир,
Если даже мира нет?
Сколько можно ждать,
Провожая поезда?
Почему ты? Почему навсегда?

Опять билет на поезд
Зажат в ладонь несмело
Глаза свои не скроешь
Кому какое дело?
Еще четыре шага
Осталось до разлуки
Зачем ты не сказала?
Да просто так, от скуки

Почему день? Почему солнца свет?
Как поверить в мир,
Если даже мира нет?
Сколько можно ждать,
Провожая поезда?
Почему ты? Почему навсегда?

Как строчки из молитвы
Читаешь расписанье
Мечты твои разбиты
Пустые обещанья
Еще четыре вздоха
Осталось до мгновенья
И кто-то остановит
Тебя прикосновеньем

Почему день? Почему солнца свет?
Как поверить в мир,
Если даже мира нет?
Сколько можно ждать,
Провожая поезда?
Почему ты? Почему навсегда?

Навсегда...
Навсегда...

[показать]

[показать]

[показать]