Это цитата сообщения Devochka-Z Оригинальное сообщение

Она не умела ничего, я умела всё.
Она не позволяла мне видеть себя обнаженной.
Три её мужа ничему её не научили.
Мы курили с ней одну сигарету на двоих и целовались.
Это называлось "цыганский поцелуй". Так целуются женщины в тюрьме. Ей казалось, что она чувствует меня. Секс с ней был похож на онанизм.
Мы были с ней на "Вы". Её ломало, особенно во время секса, но мне нравилось, что её ломает.
Она умела отдаваться. Я умела обладать.
Я умела так же и многое другое, но она не умела раскрыть меня. Для меня это была игра в обладание. Мне нравились игры, а ей - нет. Она всё делала всерьёз.
Я не была фригидна, но я, видимо, не любила её. Я чувствовала её и умела доставить ей удовольствие. Она мне - нет. Она была вся насквозь пассивна. Загоняла меня в мужские рамки, и меня это бесило.
По большому счёту ей было всё равно, кто её трахает. Мне же нужен был человек, пластичный, как я, или два партнёра, чтобы менялись ролями.
Её пугали эксперименты. Она не соглашалась даже на оральные ласки. Я могла возбудить её, просто держа за руку. Я чувствовала себя любознательным ребёнком, а она была для меня пассивной, но реагирующей куклой. Я очень хорошо знала её тело и её, а она меня - нет. Она всегда шла самым прямым путём. Однообразие мне не нравилось. Она была безумно неинтересна в сексе. Её реакция на мои ласки возбуждала меня гораздо больше, чем собственно её ласки. Между нами был по большому счёту только петтинг. Часто в людных местах. Это было единственное, что хоть как-то наш секс разнообразило. К этому её подталкивали мои многочисленные провокации.
Ей не нравилось, что я разговариваю во время секса. Мне не нравилось, что она громко кричит - нас всегда могли застать. Она могла кончить от моего поцелуя.
____________________________________________

Толпа отдавалась, толпа не умела ничего. Я умела всё..
Они не обнажали тел, но обнажали души. Или делали вид, что обнажают.
Весь суммарный опыт подобного общения ничему их не научил.
Толпе казалось, что она чувствует меня. Мне нравилось воображать, что она чувствует меня.
Между нами не было настоящего секса, хотя я кончала и она тоже. Секс с ними был похож на онанизм.
Фактически мы были с каждым из них на "Вы". Их ломало, особенно во время секса ( а то что происходило между нами, безусловно было сексом), но мне нравилось, что их ломает.
Толпа умела отдаваться. Это нормально. Я умела обладать.
Я умела так же и многое другое, но они не могли раскрыть меня. Для меня это была игра в обладание. Мне нравились игры, а им - нет. Толпа всё делала всерьёз.
Я не была фригидна, но я, видимо, не любила их. Я чувствовала толпу и умела доставить ей удовольствие. Она мне - нет. Она была вся насквозь пассивна. Загоняла меня в мужские рамки, и меня это бесило.
По большому счёту им было всё равно, кто их трахает. Мне же нужен был человек здесь, на одной линии со мной, пластичный, как я, или два партнёра, чтобы менялись ролями.
Их пугали эксперименты. Я чувствовала себя любознательным ребёнком, а толпа была для меня пассивной, но чутко реагирующей "куклой". Я очень хорошо знала её тело и её, а она меня - нет. Они всегда шли самым прямым путём. Однообразие мне не нравилось. Толпа была безумно неинтересна в сексе. Их реакция на мои ласки возбуждала меня гораздо больше, чем собственно их ласки. Между нами был по большому счёту только петтинг. В людных местах. Дерзость этого акта - единственное, что хоть как-то наш секс разнообразило. К этому их подталкивали мои многочисленные провокации.
Им не нравилось, что я разговариваю во время секса. Мне не нравилось, что они громко кричит - нас всегда могли застать. И нас постоянно засекали.
Толпа могла кончить от моего поцелуя. Но поцеловать её - значило для меня выйти из игры.

* статья

Наконец-таки нашёл разгадку mulholland dr. Приехал Адам, один из "путешествующих учителей", парней, которых Оле просит ездить по миру и рассказывать о буддизме. На сегодня-завтра досуг обеспечен. Всё ещё без зарплаты, когда дадуть-то? Впрочем, я ничего и не делаю на этой работе, обещают только на следующую неделю загрузить. Ира плачет, ира смеётся, ира сводит меня с ума. Она такая нежная, она слишком нежная для меня, когда я вижу её, думаю о ней, сердце сжимается. Мы в ответе за тех, кого... не люблю я этих лётчиков - ни антуана, ни ричарда. Когда я смотрю на её лицо, оно распускается у меня на лице. Не знаю что сказать. Она подстриглась под мальчика. Её широкие плечи контрастируют с моей субтильной внешностью. Окружающим кажется, что мы брат с сестрой. Мне кажется, что я - ребёнок, которого она вынашивает. Злой ребёнок.

И о погоде. Весны в пятигорске не было. Вчера пальто, сегодня - футболка. Так-то.

первый такой поступок относится к лету восемьдесят девятого, и о нём я говорить не буду. Если автор разрешил вам просматривать свои закрытые записи, значит они не такие уж и закрытые. Нажмите ссылку и узнайте, разрешил или нет - только вот ссылки вы здесь не найдёте...

[показать]куда бежит кошка весной?
по магазинам.
кошке надо кормить семью
состоящую из
хозяина и канарейки.
серую кошку
не отличить никак
от тени от серой кошки.
в глазах молоко.
и роскошный пушистый хвост.
и зелёная мини-юбка
задирается кверху.
прохожие ЛОМАЮТ СЕБЕ ШЕИ,
когда серая кошка
на длинных изящных лапах
перешагивает через улицу...
 

парень добавил меня в список друзей и удалил дневник. что бы это могло значить? впечатлился моими рассказами?..

listening K O D O

[показать]

он поселился в шотландии под именем АЛАСДАР ГРЭЙ
его "истории одного мира - рассказы о событиях прадоподобных, но так и не произошедших с древнейших времён и до конца света" - лучшее из того, что я прочитал за последние пару месяцев.

всё, в оффлайн. увидимся в понедельник.

[показать]
Где-то рядом пасутся лошади: слышен храп, тихое ржание, переступ копыт, внутри дома или за стёклами, где шелест листвы и тонущие в шелесте птичьи голоса, похожие на лучики солнца, не достигающие кожи. Ветер сдувает краски с мира, или это облако, а за ним ещё одно, загораживая солнечный свет, лишает предметы реальности. Огромные глаза Алисы, взгляд, направленный в пустоту потолка – сейчас ей кажется, что и там, за небом, есть потолок, серый, обвалившийся, с налипшей на него паутиной. Алиса-улитка, поползшая не туда и ткнувшаяся нежными рожками в стену раковины.

Холмы и дом среди холмов. Парень, лишивший её девственности и теперь лежащий рядом, смотрит на неё, думает о ней, его огромный член (на самом деле, Такого большого ей не увидеть за всю жизнь) головкой касается Алисиного бедра. Пылинки, пересекающие солнечный луч, наверное думают, что они – звёзды.

Алисе душно и скучно. Он уже сожалеет о том, что сделал. Когда она скажет, что до этого утра была девушкой, он спрячется за улыбкой. Он испугается. Алиса слишком умна и красива для него, а он умён достаточно, чтобы понять это. Им не быть вместе.

Она хотела лишь лёгкости (все улитки мечтают о ней), послевкусия от вина, дыма от сигарет, тёмную летнюю ночь. Горизонт. И в мыслях ты далеко отсюда, и тебе уже всё равно, где ты: мир красив – он красив всегда – просто сейчас и он заметил твою красоту… Вот и всё. А утром они вернулись домой и сделали то, что сделали. И теперь Алиса не может заснуть, не может проснуться – в то время, как мир наполняется свежей, разноцветной, акварельной кровью – она пытается остаться в прошедшем времени – платье пугала, способном вызвать лишь смех. Сейчас она сердится. Потом – заснёт. Потом будет плакать, когда никто этого не увидит. Кто-то украл у неё время. Кто?

…А теперь я хотел бы рассказать о лошадях. Собственно, лошади ли это? Я не смотрю в их сторону, лучше в ту сторону не смотреть. Там темно, только храп и топот копыт. Может быть, это быки. Стадо или табун. Животные в темноте, поедающее темноту стадо. Если вглядываться, ты, скоре всего привлечёшь его внимание, на тебя ринутся и растопчут. Одно я знаю точно – эти животные когда-то были моими соплеменниками.

Теперь же я – это одинокая сгорбленная фигурка в темноте, смотрящая внимательно, не отводя взгляда, перед собой, на единственный освещённый участок земли, небольшой, не больше тетрадного листа. Этот свет есть жизнь. Отсвет падает на моё лицо, и видно, как я улыбаюсь нерешительно. Если я отведу взгляд хоть на мгновение, свет исчезнет. Вот, это всё, что я хотел рассказать о лошадях…

первый солнечный день
день рождения моего ламы

ОМ СВАСТИ

– Поезд номер двестидва москва-санктпетербург прибывает ко второй платформе, повторяю… – толстяк недовольно махнул зажатым в руке букетом лютиков, отгоняя резкий фальцет диспетчера, как назойливую муху. В зале ожидания мы были вдвоём, да ещё женщина, продававшая журналы за небольшим лотком на входе. Толстяк сердился на всё и вся. Его ожидала мучительная смерть – почему-то создавалось впечатление, что он сидит здесь уже неделю и просто не может выйти из зала ожидания. Поезда, самолёты – это всё уже давно не имеет к нему никакого отношения. Если б не лоточница, пропал бы. Она приносит ему еду из дома. Даёт просматривать свежую прессу.

Времени до поезда у меня было хоть отбавляй, но в такую жару было неинтересно двигаться куда-нибудь дальше, чем на пару сантиметров, или, в крайнем случае, на соседнее пластиковое сиденье, не в пример прохладнее того, на котором сидел я. Я хотел бы, чтобы к толстяку приехала какая-нибудь молоденькая девушка, отучившаяся и наконец-таки сдавшая сессию, непростительно красивая, имеющая кучу поклонников в москве, и тем не менее всегда выходящая из поезда на полпути в петербург (выходит, говорит попутчикам, что сейчас вернётся). По платформе к залу ожидания, как лёгкий ветерок она влетает. Прыгает на колени, обнимает и целует толстяка, берёт его правую руку, безвольную, целует, кладёт себе на грудь (левая рука, стискивающая цветы, разжимается). И они уходят, лёгкие уже оба. Дачный участок, запах навоза и яблок, белые простыни каждый раз новые, пропитанные парным молоком. Безлунная ночь, красный костёр. Сидящий спиной к костру сатир смотрит, как нимфа танцует среди деревьев. Вместе с тёплым воздухом и звоном цикад, песня флейты поднимается к звёздам, как невидимая луна.

Я беру оставленные на сиденье завядшие лютики и подхожу к журнальному лотку. В глазах продавщицы – слёзы.

– Похоже, это – вам, – говорю я, протягивая ей жалкий букетик, – и в тот момент, когда она понимает, что предлагаю я ей вовсе не цветы, в тот самый момент все поезда между москвой и санктпетербургом, как по команде, сходят с рельс.

[показать]
ТРИ
Я был послан на Землю с миссией мира. Теперь я один из миллиона среднестатистических пропойц, кружащихся в вальсе мелких монеток на скользкой стойке бара, падающих вниз, в тень, в грязь, ползающих на четвереньках. Здесь спокойно, иногда только опускаются тяжёлые ботинки на голову. Сломанные музыкальные инструменты, торчащие, словно усики насекомых, струны, падают медленно. Ближе к полу воздух уплотняется, переходя в пьяный сон и землю, эта поверхность может остановить любой, самый навороченный крейсер. Пьяницы, дети. Иногда собаки. Собакам труднее всего. Дети вырастут. Пьяниц ничто не может смутить. Они тоже вырастут - в безумие и смерть, в жизнь вверх тормашками, теперь настала и моя очередь. Иногда кожи касается что-то острое, иногда - тёплое. Иногда кожа остаётся лежать, а ты словно красный мяч, катишься, сминая и впитывая в себя всё на своём пути. Иногда держат, иногда отпускают. Смысл этого занятия, смысл всего того, что с тобой происходит, сводится к превращению тебя в каплю дождя. Но это не капля дождя на стекле, или "капли дождя на раскалённых скалах", нет - это капля, упавшая на зонт, раскрытый, чтобы от дождя уберечься, - понимаете, о чём я?

ДВА
Как-то осенью (пожарные машины, с рёвом уносящиеся в закат, таранящие и разбрасывающие по сторонам кучи сухих листьев) я получил письмо - в бутылке, раскрывшейся от удара, и воспоминания вспыхнули как ангельские крылья в голове, лежащей на стойке бара. Волны и свет, мягкий (мягкая игрушка, мягкая настолько, что каждый вечер оказывается в постели у ребёнка, куда бы ни зашвырнул её днём). Плечо, два плеча (я - тяжёлое крыло, повисшее сзади). Руки, счищающие одежду, моющие, складывающие меня (моё тело как белый бледный песок); струя из-под крана бесится прозрачной безголовой змейкой. Мягкая постель. Если прыгать достаточно высоко на адской сковороде, можно допрыгнуть до рая, на некоторое время зависнуть там. Я помню. Разбитое стекло сложилось как карта Великобритании. Я помню. Красным обозначены на карте те места, где люди были добры ко мне.

ОДИН
Однажды люди исчезли. Моя миссия на Земле провалилась. Люди отправились дальше, вводить в заблуждение следующий мир, при помощи ядерной бомбы, исламской угрозы или других, более совершенных изобретений. Сводить с ума и обманывать, любить и убивать, снова и снова. Планета Земля опустела. Никого в комнатах чата. Я остался листать страницы дневников, примерять одежду и смотреть видеофильмы. Водить машину в нетрезвом состоянии. Стрелять по облакам из пулемета. Загорать на пляже. Учиться управлять поездом. Уходя, люди прихватили с собой всех животных, и даже насекомых, только растения оставили. Когда-нибудь они вернутся. Надеюсь, они вернутся. Я не хочу, чтобы они возвращались.

[показать]
Дневники дают многое. Пустые жизни и разорванные связи, компрометирующий материал, записки типа "не могу справиться с сессией", наслаждение струится вниз по экрану, как дождь, с той стороны падает и смывает грязь, людей не остающихся людьми больше, отрезанными от собственного тела. Закрытые дневники. Всем авторам закрытых дневников послать только одно слово "Пустишь?", как мохнатая ночная бабочка, тихий стук. Не думать о том, что о тебе подумают. Просто выворачиваться наизнанку, плодоносить, истекать смолой, дрожащие корни запускать в землю у дороги. Быть, являться, находиться. Сниться. Дневники дают многое или то, что могут дать - чужие проблемы, чужие тайны. Ради этого я здесь. Когда-то давно я понял, что раскрытая тайна может быть красива. Случайный дневник - случается и такое, дольки апельсинового света или камень, показавшийся из воды - будто из собственного отражения. Надписи типа: "если кто-нибудь узнает". Узнает что? Сколько раз меня били, сколько у меня знакомых гомиков или лесбиянок, решивших поэкспериментировать, сколько раз я встречался с одной девушкой, думал о другой, а спал с третьей? Однажды я спал с четырьмя, мы спали голые на одной огромной постели, мы спали, понимаете? Видели сны... Мне нельзя доверять тайны - я делаю из них рассказы. Со мной нельзя говорить - я узнаю тайны. Вдыхаю воздух, который выдыхаешь ты. Беременею от духа святого. Потом они сочатся сквозь кожу. Только вот выгляжу я действительно плохо. Среди лета мне холодно, и руки у меня всегда ледяные. А ещё я дрожу как осиновый лист всё время. Не ношу нижнего белья. Не пользуюсь шампунем и мылом. Ем один раз в сутки. О моих наркоманских пристрастиях я уже говорил. Сколько раз я получал по морде: это случается почти так же редко, как хорошо написанный рассказ, один раз в два или три года, всегда ни с фига - просто я так выгляжу, что-то в лице у меня есть такое, что сразу понимаешь - я получаю удовольствие от того, что живу, я использую жизни других людей и гроблю свою собственную ради ещё одной истории - а в это время африканские дети умирают в голодных мучениях от СПИДа в третьем поколении, и нетерпеливые мухи спешат прокусить кожу, не в силах дождаться смерти, надо спешить, надо спешить - если ты не дашь мне в морду прямо сейчас, завтра ты можешь умереть. Умерших друзей у меня пока немного, всего двое, от одного осталась сотня песен, несколько рассказов и дыхательный аппарат (запущенная форма туберкулёза), от другого - картины и плавленого стекла, коллекция домашнего порно, жена и сын (передозировка, сердечный приступ). Что ещё? В Пятигорске холодно. Согреваюсь только ночью со своей девушкой. Я вам уже говорил, что люблю спать с девушками? Так живу. По вечерам отправляюсь в буддистский центр, медитирую часок - и домой. Ваджраяна или Алмазный путь, самые хулиганистые из буддистов. Просветление достигается за одну жизнь. Гарантировано. Даже для меня. Когда-то влюбился в буддистку (безответно, и потом она бросила медитировать), и пошло-поехало... впрочем, за десять лет я так и не осилил и половины подготовительных упражнений (нёндро) - по барабану, продолжаю считать, что единственное путное, что в моей никчёмной жизни случилось, это эта встреча. Разбил несколько сердец, и - больше не занимаюсь этим, принципиально. Не оправдал надежд, подтвердил опасения. Жизнь всё-таки на некоторое время оставила меня в покое, ненадолго, и, выкроив минутку, я набиваю строчку за строчкой, пока снова не получу по башке тупым предметом, и не упаду на клавиатуру, может быть, напоследок напечатав "мама" - красиво должно получиться. Случайный дневник. День, когда не хочется просыпаться, хочется, чтобы кто-нибудь другой проснулся вместо тебя. Птичья клетка на столе, птичка признаётся в любви, а иначе погибнет. Старомодная шляпа на спинке стула. Плащ и ружьё. Радиоприёмник. За окном - город Нью-Йорк образца тридцатых прошлого века. Знакомая телефонистка, крашеная блондинка с лицом под Мерилин, спит на софе, обитой зелёным плюшем. Первый день великой эпидемии джаза. Нож для разрезания писем. Вставай-вставай, лежебока, так жизнь проспишь - кричат газетные заголовки, кашляя чернилами. Люди лишаются сердца, так и не узнав, зачем оно выло нужно, они падают на белый тротуар, залитый свежей типографской краской, превращаются в силуэт, очерченным полицией пустым местом, вставленным в текст. Фото отсутствует, имя - рек. Приходится быть осторожным, чтобы не провалиться сквозь тонкий слой бумаги, на обратную сторону, в вывихнутое и будущее время, к войне машин, перенаселению и интернету.

[показать]
Я; ипподром; ставки. Разорванные напополам билетики устилают бетонный пол на трибунах. На одном из таких билетиков вполне спокойно могла бы разместиться жизнь игрока, – разорванная напополам, перемешанная и затерянная в половинках чужих билетиков. Хотела бы я стать лошадкой и скакать беззаботно по кругу, по кругу, сбросить уставшего жокея и перескочить ограду, сломать ногу в поле: сквозь дырку в лошадином черепе видно шоссе и проезжающий мимо таксомотор, двое на заднем сиденье, её тонкие пальчики лезут под белую рубашку в полотняные штаны и обхватывают то, что должны были обхватить – первый сексуальный опыт, поставленный на настоящем мужчине. Мир немножко замедлятся. Деревьев за окном рогатые стада… Сползает по стеблю к обочине дороги улитка (пересохшая глотка, пустой панцирь)… Её первый сексуальный опыт можно сравнить с лошадкой, пришедшей к финишу первой. Это победа, моя ничтожная ставка выиграла, и, прежде чем такси достигнет пункта назначения (скользкий взгляд водителя из зазеркальца заднего вида), я успею послать за пивом очкарика в клетчатой шерстяной рубахе – он носит её, не снимая, круглый год. Ужасная жара. Но ему никогда не бывает жарко. И он не пьёт пиво. Вообще не употребляет алкоголя – когда в бутылке остаётся совсем немного, я выливаю остатки на него, я хочу, чтобы от него хоть чем-нибудь пахло. Такси останавливается у входа в её подъезд, спасибо, говорит она водителю, спасибо, не надо, говорит она своему спутнику, собирающемуся проводить её – а сердце её стучит как каблучки, поднимающиеся бегом по лестнице, и хлопает, закрывая пустоту, дверь, падает к ногам одежда. Почему ещё день, почему ночь не наступает – ведь она уже ослепла, не чувствуя под собою ног, опираясь на стену, идёт в ванную комнату; не зажигая свет, набирает воду. Я не человек, говорит она, всматриваясь в зеркало, я могу быть кем угодно. С той стороны зеркала – яркое освещение, с той стороны зеркала – она смотрит на своё отражение и думает, что видит себя – умываясь, чистя зубы, причёсываясь тысячу раз, вытирая волосы, разглядывая своё тело, вся жизнь – в ярко освещённом овале. Теперь же она вылезла из холодной ванны, смотрит на ту себя из темноты. Кукла, шипит она, долго же ты управляла мной! Но теперь – кончено, теперь будешь делать то, что Я скажу. Яркие отражения плещутся в пустоте, бессчётное количество их пляшет на волнах пустоты, как лунный свет на поверхности озера...

тоже_некто, сколько бы не доказывал... бесполезно.
у анны голос похож на гибкое стекло.
ухожу с "моим любимым sputnikом" мураками.
на месяц осталось тридцать мегов трафика.
снег. шаги. голод. голод. ещё.

продолжение автобиографии (идитед).
пятнадцать или последний год в школе. Пятнадцать - или у нас ещё целый год до того, как я потеряю девственность или произведу первую, вторую и так далее неудачные попытки её потерять с кем-нибудь из рода человеческого (предположительно противоположного пола), а не с самим собой и прочими неодушевлёнными предметами, начиная углом стола и заканчивая улицей, тёплым асфальтом, неотчётливыми людьми вдалеке, отличающихся от высоких испуганных тополей лишь способностью передвигаться - настолько их лица, постоянно меняющиеся и потому расплывчатые, неопределённые, походят на листву. Итак, у нас ещё целый год, чем бы заняться, может быть несколько рассказов написать? Зачем, почему и какого чёрта я когда-то засел за них? Мне был нужен нож или, лучше, - пистолет, всю свою жизнь я на самом деле пытался обойти закон, а рассказы - такой совершенный вид оружия, против него не придумано никакой защиты. Конечно, можно просто не читать всё это, но тогда, боюсь, в моём мире тебе придётся умереть - или стать персонажем, врагом-любовником, кинематографическим ангелом, которому, как бы я не старался продлить рассказ свой (почти так же, как и это предложение), в конце повествования придётся просто растаять в воздухе, как сон - или как рассказ, который прочитали. Первые чернильные ночи девяносто третьего, когда была только радость блуждания в темноте среди чужих снов, - и утро, аккорды нирваны, школа, оставшаяся прежней, количество унижений уменьшилось незначительно с тех пор, как я впервые переступил каменный порог, - однако теперь в каждой книге, попадавшей мне в руки обнаруживалось несколько пустых страниц в конце, их просто не могло не быть! Выход страшнее самоубийства - прожить свою жизнь. Опять-таки - ничего противозаконного - просто медленно раствориться в воздухе, улыбаяь беспомощно и даже виновато, пожимая плечами, извиняясь - перед сворой собак за прозрачными стенами,перед непостижимыми (навсегда) девушками, перед родителями - чьи оковы так милы сердцу. Уничтожить себя можно самыми разными способами - почему бы не исписать себя, отдать всё, что есть, отдаться навсегда, потому что надежды и страхи бесконечны? Всё, что могло бы быть, всё самое ужасное и прекрасное, что может произойти со мной - пусть произойдёт, но только на бумаге (так заяц петляет, сбивая со следа). Условия максимально приближены к идеальным: школа-гимназия, гуманитарный класс, прекрасные учителя по литературе. Сочинения на свободную тему и сочинения в стихах. Бабушка убивает топором петуха, и тот носится некоторое время по двору; я люблю свою семью, но считаю её абсолютно сумасшедшей, не более других семей, конечно, - и всё же я не хочу есть этого петуха, я не буду его есть: мне кажется, что яд безумия проникнет в меня вместе с мясом. Дисморфофобия - вот как это называется, боязнь изменений - до сих пор я не избавился от этой болезни. В этом смысле рассказы оказались также чрезвычайно полезны: записывая свои мысли, ты как бы сохраняешься, и потом можешь вернуться к своей сохранённой копии, что бы ни случилось - прямо как Любимая из песни "Тёмная ночь". Вместо маленького грязного секрета вроде женского белья или разрезанных рук, как это было в четырнадцать, рассказы стали моим убежищем, миром, где живу только я (моя сохранённая копия), и который каждый может увидеть, куда каждый может попасть - только изменить ничего не сможет (Еа! Только вот об интернете я тогда ничего не знал. На самом деле впервые я был ВЫНУЖДЕН воспользоваться интернетом в двухтысячном - это при том, что первый компьютер появился у меня в восемьдесят пятом, в семь или восемь лет - прости мама, прости папа - но программиста из меня ТОЖЕ неполучилось). Извращенец решил стать писателем, и теперь, после первой сотни рассказов, можно сказать, что шутка у далась, и мы все ещё не так посмеёмся - ближе к концу...

пугает меня тоже_некто , пугает изо всех сил. по её утверждению, всё что я написал - своровано... хорошо что на прозе.ру копирайт есть)))) судиться, судиться и ещё раз судиться!))) еа!

здесь, здесь, здесь и даже здесь... не думал, что дойдёт до такого... рассказы, конечно хороши, но не настолько же...

[показать]

[font=georgia] [показать][color=black]ПОМЕШАВШИСЬ ОТ ЖЕЛАНИЯ

- Привет. Привет. Доброе утро. Добрый вечер, - они входили и выходили каждый в и из своего подъезда, и наблюдать за ними из окна было довольно увлекательно. Они были похожи на два кровяных тельца вращавшихся по двум разным кровеносным системам. Солнце то падало за горизонт, то, с трудом преодолевая земное притяжение, поднималось, раскрывая облака в крови, наступал рассвет, кровь рдела на уступах домов и в изгибах тел этих двоих.... Да, кровь была повсюду. Наблюдать за ними из окна - не ожидая, что сейчас один из них (одна) позвонит в твою дверь - они мелькали мимо, словно отрикошеченные пули, словно мошки мимо стёкол автомобиля. Но были и моменты, когда он, она, эти двое, они замирали - этажом выше, у стенки, разделявшей их квартиры, у крест-накрест заколоченной двери, - позволяя миру вращаться без них, позволяя крови течь дальше, почти не дыша, чтобы не выдать себя. И мир вращался, перекатываясь с пола на стенку и дальше на потолок, закрывая глаза вверх тормашками, как увязающая в клею огромная летучая мышь... Мир кричал, Мир бил когтями, Мир скользил по полировке, Мир просил о помощи, Мир выжидал момент, когда ты забудешь об осторожности и протянешь руку... И они познакомились в конце концов, ну, как обычно люди знакомятся, что-то горячее бьётся, и ты говоришь, и ты делаешь, поступаешь так, как никогда бы не поступил прежде, меняешься, становишься другим и держишь её его за руку, и задеваешь людей, хочешь проникнуть в них, чтобы они испытали то же, что ты испытываешь, словно распускающийся цветок, да, это можно сравнить с цветком, лепестки распускаются, лепестки опадают, и ничего не происходит, она сказала он сказал, что ничего не происходит (они приходили, они заходили то в её то в его квартиру, с заколоченной крест-накрест дверью, ведущей в квартиру соседнюю, и они двигались друг в друге, и они умирали ТАМ, этажом выше, он проникал в неё, она проникала в него, но всё заканчивалось, они кончали, и всё заканчивалось на этом - они вздрагивали от прикосновений, отшатывались друг от друга), что нам делать теперь, каждому в своём опустевшем мире, ведь мне никто не нужен - кроме тебя - да - кроме тебя, и нет никакого способа, чтобы я смог смогла заполучить тебя, твой мир, мы должны найти какой-то способ. И вот он, вот она, и между ними заколоченная дверь. Вот яд, который они принимают.... Вот он открывает глаза.

- Ничего не случилось, ничего не подействовало, - он кидается на дверь, голыми руками он сдирает доски, сдирает дверь с петель.

Она стоит там и ждёт, она смотрит на него, она улыбается.

На этом рассказ должен был бы и закончится, однако - этажом ниже, годом позже, в другой жизни - меня передёргивает от ужаса, когда я гляжу в окно на улицу, на то, как они мелькают там - словно отрикошетченные пули, кровеносные тельца; собаки, вдруг обретшие крылья. Будучи же на улице, вообще стараюсь взгляда не поднимать, - мои глаза ослеплены улыбкой девушки, стоящей за сорванной с петель дверью.



ГОРОДСКИЕ ОБОРОТНИ
[size=3]Ночь, лес, гроза.
Холодно пышет молния
В лицо перепуганным совам.

Вроде он ничего так. Смотрит на то, как люди танцуют под оглушающую музыку в вспышках фар проезжающих мимо автомобилей; следит, выбирает.

Они выбираются на улицу только по ночам. Это так просто, что почти гениально - для того, чтобы не умирать, достаточно не рождаться, навсегда остаться в утробе матери! Но по ночам...

- Тебя подвезти?! - орёт он, с трудом перекрывая шум работающего мотора, орёт ей из окна своей новой машины... Он часто предлагает девушкам подвезти их, чтобы потом, где-нибудь
по дороге, попросить подвезти себя. Ему редко отказывают - ведь он так уверен в себе - новая машина придаёт ему уверенности.

Дискотека бушует, застревая обескровленными лучами в дырявых костях города, шарит по совиным дуплам, распугивая стаи ослеплённых стариков-фотографов, разлетающихся с возмущённым клёкотом... по вечерам город походит на бешеного пса, вцепившегося и повисшего, истекая пеной, на звёздах.

Он не может найти её среди танцующих, пристально всматривается в изуродованные тенью античные статуи. "Где она может быть ещё?!" Глядя в зеркальце заднего вида, никак не может стереть след от её поцелуя на щеке, напрасно яростно трёт кожу. Его машина взрывается изнутри, распускается, лопается как цветок; смоченные в крови, вздёргиваются к небу и разъезжаются в стороны жестяные лепестки, стряхивая на асфальт мелкую крошку стёкол. "Где, где она может быть ещё?!" - оглушительно надрываются в воздухе сирены, приближаясь, всё громче, он уже не слышит их, смотрит на звёзды сквозь разорванную крышу автомобиля.

Он провёл с Лианой только одну ночь, и уже не в силах думать ни о ком и ни о чём кроме неё (они искали, они собирали друг друга в темноте на огромной скорости, комната двигалась всё
быстрей, исчезала, Читать далее...

[показать][font=georgia][color=black]* * *

Любовь и смерть!
Целуясь, марионетки
Запутались в нитях.


1000

Тысячу раз уходил,
Тысячу раз возвращался.
Ты тысячу раз права.
Мои лёгкие как медуза
Плавают в этих тысячах.



БОЛЬШОЕ БУДУЩЕЕ

Всё будет хорошо,
Ты вернёшься ко мне,
И искусственные части тела
Можно будет вновь
Заменить на живые.



НОЯБРЬ

Плащ ночного прохожего как стая ворон. Голые плечи утра - твои плечи. Я узнаю их после сна, когда мы встаём, оставляя незастеленной постель автострады - с остановившимся транспортом, рассерженными людьми.

И летим под серым куполом под скрип деревянных стропил, хватаясь за гнущиеся в руках часовые стрелки. И отпускаем их, и ныряем в объятья друг друга вечером.

Во дворе рыжий каштан танцует под ударами ветра. Тигры резвятся в прибое.

Лакая солёную воду, смотрим друг другу в глаза.



ИЗ ОСЕНИ

Голое тело - это тело покойника. Под голубой простынёй с красными пятнами - камуфляж, помогающий скрыться в городе. Мчись в своём скоростном автомобиле до тех пор, пока не кончится бензин и колёса не остановятся, и земля под ногами не схватит тебя и не унесёт вслед за собой сквозь пустоту космоса.

Мчись обратно во времени в милицейской машине в наручниках на руках за спиной, спи в тёплой кабине вместе с пьяными ментами до тех пор, пока аккумулятор работает, пока холод не пробрался внутрь.

И теперь - уже просто иди по дороге, спотыкаясь прочь от остывающего железа навстречу рассвету. Твоё тело по одеждой теплее солнца, встающего над горизонтом.

Тебя преследуют и пытаются задавить, визжат девчонки на заднем сиденьи, испытание для настоящих мужчин. За рулём - пока есть топливо. Удары бампера гонят тебя вперёд.

Синяки на твоём теле. В больнице под голубой простынёй. Несмелые шаги по клейкому линолеуму, скрип приоткрываемой двери. Чьё-то тело прижимается к твоему, пытаясь согреться. Её руки и ноги оплетают твоё тело, горячий лоб прижимается к твоей груди.

Солнце сквозь стекло палаты кажется тёплым. Бинты помогают коже не соскользнуть с костей, оставив лишь скелет греться в лучах застеклённого солнца. Вы не знаете, ко мне ночью приходила девушка, наверно мне приснилось это, её силуэт, втёкший сквозь дверную щель, просочившийся под одеяло и оплетший тело, словно ожившее чернильное пятно.

Подпись на больничном листе и одежда, морозный воздух, разрываемый птичьим гомоном, разрывающий маленькие лёгкие песней. Всё кажется новым, почти чужим. Автобусная остановка и автобус, который отвезёт к конечной (начальной) остановке, остановившись по пути не более десяти раз, останавливаясь не дольше, чем на двадцать секунд каждый раз... Ухабы мягких кресел. Дребезжащее отражение в стеклянных стёклах.

"Авто Мастер Ская" - слова выжжены на голубой краске, покрывающей ангар. Промасленные рабочие пьют чай из огромного термоса, от кружек в их руках и от них самих идёт пар. Зима. Снег укрыл собою всё, кроме неба.

И людей. Как бинт накрывает раны.



ПИАР

наслаждения, доступ к которым я предоставлял вам
сделали вас ленивыми
надежды, которые я возлагал на вас
были напрасны

несколько царапин на пластиковом теле
теле куклы, лишённом пола
вы оставляете царапины
прежде чем сгинуть окончательно
и тогда уже ни одна пластиковая кукла
не будет в силах помочь вам

я путешествовал по миру, о
я совершил ещё массу ужасающих преступлений
я видел, как земля падает на солнце
заказывая чашечку кофе и оставляя деньги на чай

ты всё равно продолжаешь царапать
моё пластиковое тело ножом-бабочкой
ты всё равно не веришь мне
всё равно хочешь сделать аборт на всякий случай
на всякий случай не выбежишь на крик о помощи
мой крик; я продолжаю кричать

стены, деревья, ступени, ведущие вниз
деньги и чёрная грязь на винтах самолёта
синяки на твоей коже и вмятины на моей
моё лицо на глянцевой обложке
огромном плакате, рекламирующем
самоубийство.




КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ,
ФАРШ ВМЕСТО МОЗГОВ
[size=3]
Девушка, шестнадцать лет, блондинка, орёт в ужасе.

Я пью кофе у неё на кухне, я беседую с её мамой, я улыбаюсь.

Так я впервые и появился на свет - на чужой кухне, с чашкой кофе и сигаретой.

Вечером - беседа с отцом девушки. Это больше всего её беспокоило: "Папа, что скажет папа?" Но ведь все мы - разумные люди, не так ли? А её отец к тому же ещё и курящий разумный человек. Общий язык найден почти мгновенно. То был день первый.

И была ночь любви. Ей шестнадцать. Мне четырнадцать. Мы не выспались, мы вообще не спали.

А утром нам надо в университет - ведь мы постарели сразу на пять лет за эту бессонную ночь. Падаем в объятия друг друга на большой перемене.

- Когда мы Читать далее...

[font=georgia]СТОПТАННЫЕ БАШМАКИ
Я подарю тебе башмаки.
В них ты сможешь
убежать от меня.
Улица похожа на целующиеся губы, водоросли, шатающиеся под водяной пятой на каменном лице дна. Мы таскаем цепи за собой, как украшения, задевая прохожих, гремя в обескровленных колодцах. Туристы просят нас улыбнуться, щёлкают затворы фотоаппаратов. Как змея ты ползёшь по щелям, втекаешь в щели, притворяясь водой. Блестящие машины, словно призраки медуз, прорубают свежезарастающие улицы. Контора, полуподвальное помещение, над головой, как горящие флаги во время китайского карнавала, трепещут многоэтажные жизни. Линзы фотокамер облизывают кожу, стягивают одежду, примагничивая кровь к коже изнутри, заставляя сердце учащённо биться, блестеть глаза, вставать дыбом волосы. Живое сердце железного огнедышащего дракона, завода, построенного в дебрях человеческой плоти на краю времени. Белые световые волны, они расходятся по всему миру, словно гигантские солнечные зайчики от невидимого зеркала, занявшего, заполнившего собою полгоризонта... и на этих огромных световых листах, экранах, разлетающихся как фара локомотива, неожиданно выныривающего из-за поворота - вспышка, и только потом ты видишь чёрные силуэты впаянных в призму насекомых - изображено твоё тело (схватившие и навсегда оставившее себе лицо зрителя. лицо смотрящего) -- так же, как электрические разряды в нейронах его мозга - уносящие твоё изображение ещё дальше, за пределы, в глубины подсознания, это вечное падение на дно, когда под ногами уже может быть только земная (бог знает какой планеты) поверхность, и новая жизнь, новое рождение. Вспышка и удар, они похожи на взбесившееся северное сияние, оставившее свою ледяную клетку и теперь свободно рыскающее по миру, готовое прыгнуть на тебя из-за угла, схватить в поток и утащить за собою, в своё новое логово, где есть только свет и ничего больше. Пустыня. Дома поднимаются как ступени от чёрной поверхности моря в голубую даль, даль, раскалённую до голубизны. Сгоревшие до белого пепла боги стали пластиковой паутиной, вплетённой в раскалённую нить горизонта. Когда боги горели, был славный пир, мы хватали мясо прямо с углей заката, тонкие пальцы вязли в жиру, и взгляды юношей и девушек, встречаясь в этом гранатовом полумраке, обещали ночь. Мы молоды, мы сильны... но нежность ночи сильнее, чем пьяный гранатовый жар, и утро посмеётся над стариком и старухой, сплетшихся в объятии, словно деревянный обглоданный морем клубок... построенные из костей дома, холодные слёзы роняет неон и вздох облегчения вырывается вместе с марихуановым дымком из уставших лёгких: наконец наступила ночь. Ночь сделает всё за тебя.

С бокалом вина и сигаретой начинающий писатель (негр) спускается с чердака, где он обитает, на эти блистательные улицы, и, дабы не привлекать к себе излишнего внимания прохожих, время от времени просит у них милостыню. Выставка нового, но тем не менее уже ставшего популярным, скульптора откладывается - во время проводившейся в большой спешке установки экспозиции одна из скульптур упала, и гниющая плоть и кости обнаружились под треснувшим гипсом.

Сюда мы принесли с собою щепотку песка из пустыни, горсть песка - чтобы было на чём начинать строить нашу жизнь здесь.



ДОМ У ДОРОГИ. Машины скапливаются и рассасываются. Сад вокруг дома. Ветви деревьев и ветер. Дети остаются детьми. Птичий гомон. Они возятся с нами как с игрушками, до тех пор, пока седая зима не подходит. Она берёт их за руку (они поднимают глаза, тянутся ручкой) и уводит. В следах, уходящих вдаль по первому снегу, - палые листья, пожухлая трава. Дом у дороги. Место остановки. В деревянных комнатах натоплено. И теплы наши руки и тела под байковым одеялом. Весной тает лёд. Летом распахиваются окна. И всю ночь насекомые летят на свет. ПЕРВЫЕ МАШИНЫ БЫЛИ ИЗОБРЕТЕНЫ НАСЕКОМЫМИ, созданы для их насекомых целей, для того, чтобы лететь и разбиваться. Насмерть. Дом у дороги. Пускай я шью большими стежками, и одежда слетает с нас, стоит нам сделать несколько шагов - мне нравится лёгкость. Наши дети будут одеты точно так же. Зато им не придётся плакать. Никогда-никогда. Никогда. ПЁС СВИХНУЛСЯ НА ПОВОДКЕ. И на своей будке. У всех у нас бывают навязчивые идеи. Например, уехать. Или остаться. В доме у дороги - тебе смешно? Мне тоже, милая моя, мне - тоже. Ночь. Пылает камин. За окном пёс реагирует на прохожих, редкие легковушки бьются о стекло. Пёс замолкает. Кто-то входит в дом.



СВАДЬБА
Огромный снежный ком,
И ты распахнула объятия -
Маленькая невеста.



ГОРИ В АДУ
[size=3]Этот кошмар никогда не закончится. Каждую ночь Александру снится один и тот же сон. Свадьба, и девушка в которую он влюблён выходит замуж за другого. Все пьют за новобрачных. Александр тоже пьёт и просыпается и кашляет, в темноте осторожно проверяет повязку на горле. Как она сказала?

- Ты никогда не любил меня. Ты только хотел владеть мной. Жизнь Читать далее...

Мне было четырнадцать, когда я впервые стянул с себя одежду и отправился в лес. А лес безграничен, можно идти по нему неделями и не встретить ни одной человеческой души. Пересекать трассы по ночам, обходить стороной жильё. Я скажу, что лес нежен и беззащитен. Разве что сумасшедшая собака будет преследовать тебя несколько суток, напевая себе под нос, чтобы не бояться, светя слепыми красными глазами в темноте: "Пумпурумпурум, пумпубумпубум, дальше поворот, дальше под кустом. Пумпурумпурум, снова поворот, пампарампарам, нюхаем следы..." Она может ходить вокруг дерева всю ночь, пампарампарам, пока дерево вырастает над лесом к самой луне. Только птицы живут здесь. Они никогда не спят. Про умерших говорят, что они заснули. Стая следует за темнотой вокруг Земли. Те, кто устало садятся на ветви рядом со мной - станут людьми, проснутся в квартире, съедят свой завтрак и уйдут на работу, но стая продолжит путешествие, преследуя ночь. Собака под деревом остановилась, чтобы сделать кое-какие пометки в своём собачьем дневнике, что-то вроде: "проходил это место уже раз двадцать. Жизнь - это бессмысленное хождение по кругу", перечитать носом получившийся запах и продолжить своё исследование. После регулярных пометок в конце ночи, собака приходит к неизбежному выводу, что кроме неё здесь никого нет, и отправляется дальше восвояси, к новым разочарованиям. Дерево, выросшее до луны, до того, как рухнуть с первыми лучами солнца. Я кричу, потому что я счастлив и боюсь высоты, это будет нечто невообразимое - полёт, и белые камни под волнами листвы не двигаются и ждут, как черепа зрителей, навсегда вычеркнутых из списка приглашённых. Несколько раз ты подпрыгнешь, несколько раз нырнёшь, но когда ты остановишься (а ты остановишься рано или поздно), камни оживут и похоронят тебя.

Солнце светит сквозь рёбра скелета: повелитель камней Сизиф распростёрся на валуне под названием Земля, крутясь, продолжившем своё путешествие назад в доантичные времена. Эта клетка, пусть и грудная, для меня - самое подходящее место. Время - полдень, и я схожу с ума от жары, пот льёт ручьями, запах пота смешивается с запахом заживо сгорающей на солнце древесины, полуденный сон звенит в яркой влажной точке высоко в небе...

инварианты

[показать]
заходят люди
пишут слова
становится тепло
__________________________
ухожу до вторника в себя
похорони пятигорск под снегом
__________________________________________
девушки пишут элвису издалека...
девушки натягивают струны...
im just a red blood boy and i cant stop thinking about
girls girls girls girls girls
__________________________________________
naked lunch
...я никогда не забуду того, как лимфа заледенела в моих железах, когда гибельные слова обожгли мой отшатнувшийся мозг: я гомосексуалист. я подумал о тех визжащих трансвеститах на углу - может ли быть так, что я - один из этих недочеловеков? но старый мудрый трансвестит, мы называли его бобо, научил меня, что я должен нести этот крест с мужеством и радостью... бедный бобо! он плохо кончил! он ехал в лимузине герцога д'вантра, когда его выпадающие гемморои вывалились и намотались на ось автомашины. все внутренности, даже мозг - вылетел с отвратительным хлюпающим звуком. герцог говорит, что он унесёт это хлюпанье с собой в могилу...


всё, в оффлайн, в оффлайн!:mastdie:

[показать][font=georgia]Pour m-lle Smirnova T.

Я верю, что моменты, когда человек по-настоящему живет – случайны и невыносимы. Также я верю в их существование и в то, что каждый человек посредством почти немыслимых усилий в состоянии достичь, или, во всяком случае, приблизить их.

…Я представляю себя, вижу себя на концерте из числа тех, которые обычно проходят в нашем городе, представляю себя среди зрителей, обычный концерт: люди вокруг приходят и ищут свободное место, ищут знакомых или, устав сидеть, выходят наружу, ещё они курят, пьют пиво, что-то кричат друг другу через весь зал... конечно, они ведь не концерт сюда пришли слушать! А занавес между тем всё не поднимается, когда же это наконец происходит, сцена за занавесом оказывается пустой, шум в зале, было стихший, поднимается с удвоенной силой – похоже, никто не желает перед нами выступать, и я такое нежелание, в принципе, понимаю: действительно, какой нормальный, уважающий себя человек согласится выступать перед такой публикой?! Проходит ещё полчаса – для самых тупых, для тех, кто ещё не понял, что никакого концерта для них не будет, и когда из зала он вскакивает прямо на сцену, почти никто не обращает на него внимания, но всё же кое-кто свистит, хлопает... он подходит к микрофону, наверное все уже поняли что концерта не будет и поэтому я хочу исполнить несколько своих песен, – говорит он, и начинает петь:

Чеченские пули так волнуют футбол проиграли а нам всё не страшно на улице людно на улице влажно тёплые капли на лице если ты сильный значит так надо если ты сильный ты обезьяна значит так надо но только каждой ночью твоя мама в темноте как тараканы знаю это точно слезают с тел кандалы как громко смеёшься ты животное в темноте, – несмотря на усиление динамиков, все его последующие слова почти тонут в свисте зала – хотя кое-что я могу ещё расслышать.

Свистите громче кажется я заболел мне кажется что я не один что кто-то ещё здесь один и он заболел он заболел он заболел, – похоже, что он выдумывает слова песни на ходу, щёлкает пальцами, пританцовывает, смотрит прямо перед собой, улыбается. Я встаю и иду к сцене, меня толкают, на меня смотрят, когда я оказываюсь на сцене рядом с ним, он как раз закончил петь.

Что ты здесь делаешь уходи, поворачивается он ко мне, он не думает, что это была хорошая мысль – выйти сюда, к нему, попытаться спеть что-нибудь вместе с ним, я же думаю, что, уйди мы сейчас отсюда, вряд ли бы ситуация изменилась, зал отсюда кажется пустым, а сцена очень похожа на ночную улицу, ведь после этого концерта мы смогли бы выходить из дома только по ночам, так как днём нам бы всё время казалось, что на нас косо смотрят окружающие, и общаться после этого концерта мы сможем только друг с другом, и тогда, кто знает, эти обвинения в гомосексуальности, уже сейчас летящие из зала, почти наверняка обретут под собою почву.

Куда я смогу уйти отсюда куда мы уйдём нам некуда идти мы уже никогда не уйдём с этой сцены навсегда останемся здесь, говорю я ему, не знаю, понимает ли он меня или нет, но он поворачивается обратно к микрофону, и я становлюсь рядом.

Осторожно, – начинает он, – осторожно незаметно двери закрываются остановка остаётся остановкой ничто не ломается нарисованные лица как сгоревшие деревья веки прикрывают стёкла маски в солнечных лучах маски в солнечных лучах маски в солнечных лучах маски в солнечных луча-а-а-ах, – поём мы вместе, не слишком громко, я имею в виду, мы стараемся петь не слишком громко – не так, как мы пели бы, идя по ночному городу – так, как я иногда слышу, орут пьяные голоса за моим окном по ночам – а в том, что мы напивались бы с ним, я не сомневаюсь – мы бы не боялись никого разбудить, ведь это ничего изменит, город останется равнодушен к нам после этого концерта, этой ночи, которая продлится до конца нашей жизни!

Бьются солнечные пятна под водой вспыхивают и соединяют нас с тобой под ресницами на воске зеркалом набухли окна их расплавленные стёкла как прибой нас увлекают маски в солнечных лучах маски в солнечных лучах маски в солнечных лучах маски в солнечных луча-а-а-ах, – мы поём, не всегда угадывая слова друг друга, пытаясь не обращать внимания, пытаясь не перекрикивать стоящий вокруг нас шум – ведь нас только двое на этой ночной сцене; мы поём, сохраняя спокойствие:

Но я не грущу потому что всегда я рядом с тобой но я не боюсь потому что я рядом с тобой всегда и я не грущу... – потом мы поём и другие песни, мы поём "Дьявол твой единственный друг" и "Тёмную ночь", "Уличную песню" и "Верь в меня, зверь", поём уже достаточно долго, когда я чувствую, что мы спели достаточно, я делаю моему партнёру знак, он останавливается, и я говорю в микрофон "спасибо", раздаются аплодисменты.

Мы начинаем сходить со сцены, когда зажигается свет, и мы видим зал перед нами, это похоже на рассвет, мы – словно голые перед этими людьми; пройдёт время, и на Читать далее...