В колонках играет - silent hill 2 soundtrack

анна фетиш - африканский заяц
всё очень да
если бы не все я бы был не я
я анти всё...

КАРМАПА ЧЕННО

не заканчивается...

В колонках играет - amateur girlfriend
Настроение сейчас - cinematic soul

Идеальный крик разорвал полуденный зной. Так кричит человек, у которого вырвали сердце, просыпаясь и не обнаруживая его на месте. Может быть, несколько сорванных с дерева у дома листков дурацким букетиком торчат в пустой груди. Крик повторяется. Листки отвратительны на ощупь, но страшнее то, что они скрывают – ничего. Стон, а затем новый крик, в этот раз – уже старательный, заполняющий все пустоты двора, заставляющий соседей выйти из себя и из квартир и узнать, что же всё-таки случилось – не столько встревоженных, сколько возмущённых таким грубым вмешательством в их жизни.

Естественно, его не было рядом, чтобы помочь тебе, его никогда не бывает рядом. Максимум, на что его хватит, так это на дурацкие шуточки типа: «Она у меня бессердечная», – но это потом, когда боль, как ему покажется, поутихнет. Сейчас же он придёт и примется испытывать её вместе с тобой, как всегда, переигрывая.

Просто дыра в груди, на самом деле, ничего особенного.

Той же ночью. «Вы не видели моё сердце, вы видели моё сердце?» – бегаешь по улицам, пристаёшь к спящим людям с расспросами. Ну кому какое дело может быть до этого? Сама посуди. На одной из чёрно-синих улиц тебе становится плохо, ты опускаешься на корточки, сжимаешь колени руками, начинаешь раскачиваться, зажмурившись. Слышишь стук, рядом на асфальт падают пустые сердца, они падают как яблоки с дерева, откуда-то сверху. Ты поднимаешь взгляд и просыпаешься, «что же это за улица?», думаешь ты, «где-то рядом с вокзалом?» И дом этот на том же месте, полуразрушенный дом на обочине железной дороги. Ты поднялась на второй этаж, оступаясь на битом кирпиче, ты прошла по коридору. Окна без рам снаружи загорожены жёлтым плакатом: «ТУРАГЕНСТВО. ОТДЫХ НА МОРЕ».

Проводник проверил билеты, раздал бельё, когда сотовый зазвонил. Я еду на море, ты продолжай искать, присоединяйся к нам, когда сможешь. Да, я сказала «к нам». До скорого. Ночь оттянула вечерний пейзаж от окна за волосы. Поезд – чудовище, от нетерпения приплясывающий на рельсах, ух ты, ух ты, человек поздно ночью. Стрельнула у обжимающейся в тамбуре парочки сигарету, не могу заснуть. Кашляю, давно не курила. Успокой меня так или иначе, если твоя девушка не против, я бы хотела некоторое время побыть здесь с вами, извращенка, человек с недостающими частями. Ударь меня, поезд, и унеси с собой. Твои удары заставляют меня улыбаться.

Приморский парк, скамейка, и – угадайте, кто сидит на ней? Нищенка в выцветшей на солнце одежде, а мои волосы? Взлохмачены, ногти обломаны – так красиво! Что хорошо на море, так это то, что когда боль становится невыносимой, ты просто идёшь купаться. Стайка воробьёв ныряет в тень листвы такой же беспомощной, как и я – влекомой ветром, приклеенной к ветвям. Ты нашёл меня, тебе пришлось пройти по всему побережью, ты следовал за мной и ты меня настиг. Посмотри, это очень удобное место, чтобы наблюдать за ними. Вон та высокая девушка с очень короткой стрижкой – трудно поверить, правда? Сейчас мы туда пойдём, но прежде поцелуй меня. Да, именно это я и имела в виду, говоря «поцелуй»…

– Ха, ребята, познакомьтесь, это мои родители.

– Привет.

– Ну что, пойдём искупаемся?

В колонках играет - долгая счастливая жизнь
Настроение сейчас - творческое. щаз буду простираться.

первая неделя августа. киев. встреча с кармапой.
дальше, пока хватит денег: крым.
а медитируется и пишется лучше всего с похмелья.
и это абсолютно всё. горы верблюд и бештау. теперь точно всё.

присылайте свои сны - сделаю рассказы.
отпишитесь от меня - всё равно не читаете меня постоянно.

чао

Убийца,
Ты нажимаешь на спусковой крючок
И летишь, и падаешь, сражённый пулей,
Так медленно.

Я рассказываю сказки твоей дочке,
Потом закрываю книгу, подхожу
К стеклу аквариума, к другим окнам,
За которыми светится ночь.
Девушка выключает торшер за спиной,
И я остаюсь один абсолютно нигде,
Сгустком чёрного дыма,
Призраком непоседливого кинозрителя,
Загораживающего сновидение.
В меня летит сброшенная одежда
И стаканчики из-под попкорна.
Уберись.

От секса во время беременности рождаются беспокойные дети.
Я жду, пока движения за моей спиной стихнут,
И слабый и такой любимый голос,
Любимый до дрожи в коленках,
Попросит воды,
И у меня будет повод снова коснуться сухих холодных пальцев.
Эти прикосновения,
От давления на спусковой крючок до удара в живот,
Наполняют мои ночи светящимся туманом.

Под деревом пятна света и тени,
Сотни бабочек открывают и закрывают крылья.
Кожа становится шкурой леопарда.

Он ждёт антилопу,
Сердце быстрее копыт,
Бесполезные красивые рога
Только мешают бежать,
И она услужливо подставляет спину.

Он ждёт охотника
Неслышно подкрадывающегося
С подветренной стороны:
Полёт копья, точность и удача,
Он заслужил эту жизнь.
Или нет?
Кто ближе из них богу сегодня?
Золотые весы в голубом небе. Братья...

Однако,
Мяуканье котёнка приближается. Сквозь траву
Он пробирается прямо к тому месту,
Где ты притаился в засаде. Быстрей одевайся!

а ещё я рисую. так же плохо, как и пишу. некоторые рисунки остаются. пяток решил здесь разместить.
[показать]



подробнее...

11 июля в 7 часов вечера
в цветнике в пятигорске

состоится лекция ламы ОЛЕ НИДАЛА "Буддизм Сегодня"
пожалуйста не упустите уникальную возможность

кармапа ченно

* * *
Когда из жаркой жизни твоего лица
на щебень времени я падаю Икаром
в ворота памяти скребётся без конца
изжога жалости доставшаяся даром

Сачком сетчатки я ловлю детали дня
с балкона вьётся дрожь распущенных растений
и конь луны верхом садится на меня
и спят в колчане плеч доверчивые тени

И на траве тебя рисует тишина
твоим дыханием земля заражена
в твоих артериях текут мои чернила

И не отводят фонари циклопьих глаз
от той пригоршни волшебства которой нас
отчизна Млечного Пути объединила.


ещё
и ещё

Венгерский авантюрист

Жил на свете один венгерский авантюрист, обладавший поразительной красотой, неотразимым очарованием, знанием многих языков и аристократическими манерами. И под всем этим очарованием таился гений интриги, умеющий извернуться в сложной ситуации, ловко проникнуть в любую страну и благополучно выскользнуть из неё. Когда он путешествовал, с пятнадцатью чемоданами, наполненными роскошными одеждами, и с двумя огромными догами, это на всех производило впечатление. За свой внушительный вид он снискал прозвище Барон. Барона можно было увидеть в самых роскошных отелях, на курортах и скачках, в кругосветных круизах и на экскурсиях в Египет, путешествующим по африканской пустыне.

И женщины повсюду сразу обращали на него внимание. Подобно талантливому актёру, он переходил из одной роли в другую, стараясь угодить вкусам каждой из них. Он был самым элегантным танцором, самым остроумным собеседником во время ужина, самым рискованным острословом при интимной беседе; он умел плавать под парусами, ездить верхом, гонять на автомобиле. В светском обществе он знал всех. Он был незаменимым.

Когда ему требовались деньги, он женился на богатой женщине, обдирал её как липку и уезжал в другую страну. Чаще всего эти женщины даже не возмущались и не обращались в полицию. Те несколько недель или месяцев, в течение которых они наслаждались им в качестве мужа, оставались для них источником более сильных ощущений, чем шок от внезапной утраты денег. По крайней мере, на какое-то мгновение они понимали, что значит жить, когда у тебя есть могучие крылья и ты можешь парить над головами ничтожеств.

Он возносил их так высоко, так быстро вовлекал в водоворот своего очарования, что даже само его бегство чем-то напоминало полёт. Оно казалось почти естественным - ни одна партнёрша не успевала угнаться за взмахами его больших орлиных крыльев.

И этот вольный, неуловимый авантюрист, перепархивая с одной золотой ветви на другую, чуть не попал в ловушку - ловушку человеческой любви, когда однажды в перуанском театре повстречал бразильскую танцовщицу Аниту. Её миндалевидные глаза закрывались не так, как у остальных женщин, а как у тигров, пум и леопардов, - веки смыкались медленно и томно; даже казалось, что они пришиты к переносице, отчего бросаемый ими сладострастный, скользящий взгляд падал так, как падает взгляд женщины, которая не желает видеть, что вытворяют с её телом. Возникало ощущение, будто бы с ней постоянно занимаются любовью, что и возбудило Барона, когда он впервые её повстречал.

Когда он отправился за сцену, чтобы повидаться с ней, она переодевалась, окружённая цветами; а для ублажения сидевших вокруг поклонников подводила помадой губки своего лона, хотя не позволяла никому из них даже приблизиться к своему телу.

Как только Барон вошёл, она только подняла голову и улыбнулась ему. Одна ножка была у неё закинута на столик, изысканная бразильская одежда задралась, а обриллиантненной рукой она снова принялась подкрашивать свою вульву, посмеиваясь над тем возбуждением, которое испытывали окружающие её мужчины.

Лоно её раскрылось оранжерейным цветком таких размеров, какого барону ещё не доводилось видеть, а обрамляющие вульву чёрные волосы были густыми, курчавыми и блестящими. И словно это был настоящий рот, она подкрашивала губы с такой тщательностью, что они стали похожи на кроваво-красные камелии, которые кто-то раскрыл насильно, обнажив сокрытую в них почку, более бледную, более нежнокожую сердцевину цветка.

Барону не удалось уговорить её поужинать с ним. Появление на сцене было для неё только прелюдией к дальнейшей работе в театре. Затем начиналось представление, которым она снискала славу по всей Южной Америке. Во время него ложи театра, глубокие, тёмные и полузанавешенные, заполнялись вальяжными мужчинами со всего света. Женщин к этому высокосветскому развлечению не допускали.. Она снова облачалась в то нижнее одеяние, которое было на ней во время исполнения бразильских песен, но на этот раз уже без шали. Лифчика она не надевала, и её богатые, пышные груди вываливались наружу из плотно сжимающего талию корсета, откровенно демонстрируя свои прелести любопытным взорам.

И пока продолжалось представление, она в этом наряде обходила ложи. Если её просили, она опускалась перед мужчиной на колени, расстёгивала ему брюки, брала пенис своими обриллиантненными руками и нежным касанием, с опытностью и утончённостью, которых достигают лишь немногие женщины, сосала его, пока мужчина не получал удовлетворения. Руки её работали не менее усердно, чем рот.

От подобных ласк мужчины едва не теряли сознания. Эластичность её пальцев, смена ритмов, постоянные перемены: от зажигания всего пениса в руке до нежнейших прикосновений к его кончику, от усиленного попирания всего ствола до лёгкого подёргивания обрамляющих его волосков - всё это производила необычайно красивая и сладострастная женщина, пока внимание остальной публики было приковано к сцене. Наблюдая за тем, как пенис проникает в восхитительный рот Читать далее...

Дом на воде

Мышка

*

в nuzdy мальчиков,
на xyi девочек.
мир на земле.

*

человек умирает два раза:
сначала умирает ребёнок,
потом - мёртвый ребёнок.

(c)

[показать]
В колонках играет - peaches fatherfucker
Настроение сейчас - all correct

Peaches (Merrill Nisker) burst into transcontinental favor with her very particular brand of cock-sure rapping and spurting groovebox beats. Indeed, this vulgar Canadian temptress may have come from an underground womb of acoustic folk (Mermaid Cafй), avant-jazz (Fancypants Hoodlum), and deconstructed noise swarms (the Shit), but it wasn't until 2000's new guise that her fearless, apolitical gender-play truly raised heads. European trawls unearthed new admirers, and collaborations with the equally lewd Chilly Gonzales certainly fueled the fire for her first solo effort. By the time she signed onto Berlin's Kitty-Yo label and unleashed The Teaches of Peaches, her niche had already been carved out. Peaches simultaneously sounded like a Penthouse Forum and Grandmaster Flash, Shirley Manson, and Charles Manson -- or just Justine Frischmann hitting her sexual peak. ~ Dean Carlson, All Music Guide

сайт пичиз

Edwin Brock

5 WAYS TO KILL A MAN

There are many cumbersome ways to kill a man:
you can make him carry a plank of wood
to the top of a hill and nail him to it. To do this
properly you require a crowd of people
wearing sandals, a cock that crows, a cloak
to dissect, a sponge, some vinegar and one
man to hammer the nails home.

Or you can take a length of steel,
shaped and chased in a traditional way,
and attempt to pierce the metal cage he wears.
But for this you need white horses,
English trees, men with bows and arrows,
at least two flags, a prince and a
castle to hold your banquet in.

Dispensing with nobility, you may, if the wind
allows, blow gas at him. But then you need
a mile of sliced through with ditches,
not to mention black boots, bomb craters,
more mud, a plague of rats, a dozen songs
and some round hats made of steels.

In age of aeroplanes, you may fly
miles above your victim and dispose of him by
pressing one small switch. All you then
require is an ocean to separate you, two
systems of government, a nation's scientists,
several factories, a psychopath and
land that no one needs for several years.

These are, as I began, cumbersome ways
to kill a man. Simpler, direct, and much more neat
is to see that he is living somewhere in the end
of twentieth century, and live him there.



THE CURTAIN POEM

A home should have a wife, a cat
and blinds upon the window that
when put aside are suddenly draw back
again. A wife should have a cat to kick

a home to love, if I had not made
my meaning plain, a curtain to be drawn
aside and suddenly pulled back again.

A man should have a wife to love
a home to kick and cats upon the curtains which
he may from time to time refrain
from seizing to and back again

But if a home should have a man
who waits upon a window-sill
endeavoring to find a plan
for all that moves outside the pane

be sure the home would have a wife
perhaps the wife would have a cat
but if by now my meaning is not plain
the wife in the sincerity should

turn her back upon the scream
and, singing, seize the cloth across again.



5 СПОСОБОВ УБИТЬ ЧЕЛОВЕКА
Пер. Л. Аринштейна

Чтоб человека умертвить, есть хитроумных способов немало;
вы можете его заставить, например. Тащить две тяжёлые доски
к холма вершине и там его приколотить к ним. Чтоб это
должным образом проделать, нужна толпа людей,
обутая в сандальи, пенье петуха, разодранный на части
плащ, губка, уксусу немного и кто-то,
кто, молотком орудуя умело, загонит гвозди в тело.

Или вы можете взять длинный прут из прочной стали,
специально для этой цели выкованный, и штукой этой
попытаться проткнуть железный панцирь у него на теле.
Тогда потребуются: белой масти кони, английская дубрава,
скопление людей со стрелами и луком за плечами,
флаги (хотя бы два). Какой-нибудь там герцог или принц,
да замок, где можно пир победный закатить.

Когда ж без рыцарских традиций обойтись, вы можете
с попутным ветром направить на него смертельный газ.
Здесь реквизит такой: бескрайние пространства жидкой грязи,
окопы, и само собой, солдатские ботинки, воронки от снарядов,
ещё раз грязь и крысы - полчища крыс,
десяток залихватских песен и круглые стальные шляпы.

В век самолётов вы можете за милей милю
над жертвой, вами избранной, лететь и с нею
разделаться, нажав на маленькую кнопку. Всё что
при этом надо: чтоб разделял вас океан, два
разных государственных устройства, побольше выдающихся учёных,
заводов несколько и психопат (довольно одного)
да бросовой земли избыток, ненужный на десятки лет вперёд.

Все эти способы уж слишком хитроумны и хлопотны,
как я заметил выше. Куда как проще, да и чище, и вернее -
убедиться, что человек живёт в конце двадцатого столетья,
и там его оставить.



ЗАНАВЕСОЧНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Пер. А. Кушнера

Должна жена быть в доме, кот
и шторы, только разведёт
рука их - сходятся опять,
и кот, чтоб вдруг его согнать,

И дом, и если, так сказать,
не всё понятно, шторы - лишь
раздвинешь - сходятся опять.

Жена нужна мужчине, дом
и шторы с вышитым котом,
чтоб мог мужчина помешать
им, плотным, сдвинуться опять;

но если этак, день за днём,
на подоконник опершись,
в происходящем за окном
захочет что-нибудь понять,
то будут в доме, смею вас
заверить, шторы и жена,
и если в смысле этих фраз
я не запутался, она,
чтоб он не пялился, опять
задёрнет их в который раз.



Ted Huges
THE THOUGHT-FOX

I imagine this midnight moment's forest:
Something else is alive
Beside the clock loneliness
And this blank page where my fingers move.

Through the window I see no star:
Something more near
Though deeper within darkness
Is entering the loneliness:

Cold, delicately as the dark snow
A fox's nose touches twig, leaf;
Two eyes serve a movement, that now
An again now, and now, and now

Sets neat prints into the snow
Between trees, and warily a lame
Shadow lags by stump and in hollow
Of a Читать далее...

Я вспоминаю одну девушку, она как живая предстаёт передо мной. Девушка вспоминает своего парня. Парень бьёт мне морду. Вспоминая об этом, я потираю челюсть.

Пусть таким меня и запомнят.



НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ВЕЧЕРА В СЕНТЯБРЕ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОГО ГОДА

Глаза человека - это улицы, ведущие в прошлое, если можно назвать прошлым старую яблочную плоть. И ты выедаешь прошлое подчистую, там не остаётся ничего, кроме того, что ты себе там напридумывал, напроедал. Если бы человек мог просто запоминать и жить с тем, что есть; если бы прошлое не было таким легкоизменяемым! Снова и снова пережёвывая его, проделывая всё новые улицы в податливой плоти, ты связываешь между собой одни события и начисто забываешь про другие. Карта в этой местности бесполезна - она меняется вместе с твоим передвижением по ней.

Пытаясь вспомнить, я проедаю пейзаж насквозь. Я вижу себя за деревом, вслед за собой поднимаюсь в гору, я притаился в траве, свисаю с липкой верёвки, спускающейся с голубого (на самом деле чёрного, как это бывает с виноградиной) неба. Этот необъяснимый страх, который накатывает на человека в тёмных безлюдных местах, это чувство, что за тобой наблюдают, оно оправдано на самом деле - это гость из будущего, человек-червь, выглядывающий из-за куста, широко распахнувший голодные глаза, взирающий снизу вверх из глубин памяти (такому и толстый слой земли не помеха) пленник чистилища - ты сам - бесконечно возвращающийся в одно и то же время, какие-то секунды, несколько хлебных крошек твоей жизни, зажатых в кулаке; пища голодных; талант выгибать шею, показывать своё хищное, вывернутое наизнанку усмешкой лицо, неожиданно выныривающие из-под тонких покровов настоящего. Если я и вижу чудовище, то всегда знаю, что это я сам, вечно голодный, в попытке переиначить прошлое, рыщу среди девственных теней. Слепец - я ничего не увижу там кроме того, что было и что, несмотря на все мои старания, раз и навсегда останется неизменённым. Итак...

То был довольно краткий период, когда я ни с кем не встречался. Я проводил время с девушками, но ни с кем из них близок особенно не был.

Выходные в сентябре. Пара дней, которые мы четверо решили провести в деревне, небольшом хуторе под горой, довольно безлюдном месте.

Может быть с нами и был кто-нибудь ещё, какой-нибудь парень одной из девушек - тогда мне это не представлялось важным. Сейчас не могу вспомнить. Парни этих девушек изменили им с другими, предали, оставили их. Мне кажется, жизни этих парней (и когда я встречаю их на улице, это представляется мне очевидным) съедены ещё больше моей.

Бесконечная усталость от пассивной борьбы с жизнью, которую - увы и ах - не изменить. Высшая или низшая, но справедливость (правосудие) всё-таки существует. Эти парни, как и я - ходячие мертвецы. Не верь тем, кто говорит, что неудача заразна. Просто неудачники собираются вместе. Посмотри вокруг себя - это твой мир. Он мог бы быть прекрасным, приложи ты чуть больше усилий. Человек не желает делать этого. И продолжает копаться в прошлом, до самой смерти и после смерти, и в следующей жизни. Вечно.

Так и я. Несколько мгновений. Мы пошли гулять на гору. Разбрелись по окрестным холмам. И потом я заметил, как одна девушка побежала вниз, и побежал за ней.

Я настиг её, когда она уже побывала в доме и выходила из него.

Её глаза блестели. На губах была улыбка.

- А где все остальные? - спросила у меня она.

- Они ещё не спустились, - ответил я и отвёл глаза. Всё. Это и был тот самый момент, вокруг которого я продолжаю кружить до сих пор, спустя много лет. Кто она была такая? Кроме имени, ничего не могу вспомнить. Кажется, жила где-то в Испании и приехала провести с подругами лето. Кажется, мне говорили, что она была лесбиянкой - или имела в любовниках человека в два раза старше её. Возможно, всё это было сказано специально для меня...

Как бы то ни было, вспомнив все эти разговоры - СУТИ КОТОРЫХ Я ТЕПЕРЬ НЕ ПОМНЮ - я отвёл глаза. Это была величайшая ошибка в моей жизни. Мы больше не виделись ни разу после того вечера. Всё, что у меня есть - это предзакатный свет, блеск глаз и улыбка девушки на пороге дома, откровенный взгляд, полный желания.

Я глотаю звёзды, я горю. Я страшен. Я шатаюсь призраком по этим мгновениям, год за годом, сплю и ем рядом на полу музея, обнимаю этих двоих, но сдвинуть их с места мне не удастся, приблизить их друг к другу хотя бы на миллиметр. Я ору на них, я плачу. Прохожу сквозь. Много раз я был в том месте - и в том времени... но соединить их мне не дано.

Сейчас я проклинаю себя, но есть и ещё кое-что, жизнь не стоит на месте. Если кто-нибудь причиняет мне боль (причиной которой - я сам, но от этого боль не становится слабей), я возвращаюсь в этот неподвижный ад нескольких мгновений, как в родной дом. Смотрю девушке в лицо. Странно, вижу его отчётливо, а описать не могу - как нельзя описать маску, которую носишь. Поблизости нет зеркал. Также я не могу назвать её имени - оно хоть и необычное, но на бумаге выглядит по-дурацки, как Читать далее...

МУЗЫКА. Хайме Торрес Бодет
Пер. М. Самаева

Голос твой, он восходил,
мягкий, ленивый,
так, словно душу твою остудил
тёплый, недавний
ливень.

Голос твой, он начинался одним
сердцебиеньем твоим,
словно ещё не готовый
окунуть в ледяную струю
нагую ступню
слова.

После -
лишь чувства багряный цветок.
Голос же - иней колючий,
что лепестки обволок.
Но издалека - солнечный лучик.
Иней растаял, роса
пьёт небеса.

И уходил, угасал он,
голос твой незаметно
становился прозрачней
белой луны рассветной
и дорассветной рани
зыбче, туманней.

И удалялся,
чистый и свежий,
пене серебряной на побережье
сродни,
пене, когда убегает назад она
и открывает в песке отпечатанный
след человечьей ступни.



* * * (Из книги КРАСКИ В МОРЕ) Карлос Пельисер
Пер. П. Грушко

Море похоже
на разрушенную страну.
После столетий бесцельного плаванья
море пошло ко дну.

Порты бросили якоря навечно.
Над человечеством спустилась высокая тишина.
Ко дну пошло море
после столетних блужданий без сна.



НОВОИСПЕЧЁННЫЕ АМЕРИКАНЦЫ
(Из книги СВОБОДА ПОД ЧЕСТНОЕ СЛОВО) Октавио Пас
Пер. П. Грушко

I. Разговор в баре

- В субботу вечером, без разрешенья.
Лишь темнота настала, мы пошли...
(У западного ветра два обличья:
он по ночам - как буйвол-приведенье,
а на заре - лавина птичьих стай.)
- Тут что-то завиднелось. Я сказал:
они нас ждут, ведь их предупредили...
(Девчонки с юга любят нагишом
носится ночью по песчаным пляжам,
следы их на песке - как звёзды с неба
или жемчужины из глуби моря.)
- Нас было трое: мексиканец, негр
и я. Тихонечко ползли по полю,
но лишь приблизились к стене - фонарь!..
(Зимою снег на городских камнях
похож на завихренья птичьих перьев.)
- Немедля нас отправили в тюрьму.
В сердцах я мать сержанта помянул.
Они - брандспойт с холодною водой.
Пришлось одежду снять, нас била дрожь.
Потом нам дали простыни - не сразу.
(По осени деревья у реки
роняют тихо жёлтую листву
на спину проплывающей воды.
И солнце, отражённое в потоке,
как будто нежною рукой ласкает
неведомое трепетное горло.)
- Мы повстречались ровно через месяц.
Кино, танцулька, выпили немного.
Я проводил её, мы целовались...
(Пустыня, солнце, красные утёсы,
треск эротический гремучих змей.
Любовь на ложе лавы холодна...)

http://www.photosight.ru/ownpage.php?authorid=980 (фотография отсюда)
http://www.photosight.ru/ownpage.php?authorid=2063
http://www.photosight.ru/ownpage.php?authorid=912
http://www.photosight.ru/ownpage.php?authorid=56163
http://www.photosight.ru/ownpage.php?authorid=80501

[показать]


два длинных рассказа
три миниатюры

Она живёт вместе со всеми, одной большой семьёй. Они всегда рядом: чёрные и белые. Но всё же между ними есть место, пространство, расстояние, на первый взгляд кажущееся ничтожным.

Иногда её гладят. Впрочем, как и всех остальных. Гладят нежно и с любовью, мягко касаются, и тогда она поёт. Иногда на неё долго давят, и тогда она вздыхает и издаёт долгий протяжный звук, который зовёт куда-то очень-очень далеко. Иногда её бьют, впрочем, как и всех остальных, и тогда она кричит, плачет, дрожит всем своим телом.

Она любит руки: с радостью прижимается к подушечкам пальцев и отдаётся им. Отдаёт всё, что у неё есть. Отдаёт всю себя.

Она любит верить. Открывается навстречу каждому, кто приближается.

Она всегда голодна... но почти каждый, кто касается её, становится сытым. Почти.

Потому что есть те, кому её жизнь кажется непонятной, поведение - эксцентричным. И есть те, кому не нужна её душа, не нужны её чувства, не нужен её голос.

Она любит верить.

Она просто любит.

Клавиша моего пианино.

Лес. Перевод Л. Брауде

В те времена одни лишь коровьи тропы тянулись через лес, и был он так велик, что люди, собиравшие ягоды, легко сбивались с пути и много дней не могли найти свой дом.

Мы не осмеливались заходить далеко в лесную чащу, а постояв в лесу минутку, прислушавшись к тишине, бежали обратно. Больше всех боялся Матти, но ему ведь даже не исполнилось ещё шести лет. Под горой был страшный обрыв, и мама без конца говорила нам об этой горе, прежде чем попрощаться перед отъездом.

Мама работала в городе, - работала, чтобы могли провести лето в домике, который она сняла по объявлению. Была нанята также Анна - готовить нам еду. Но она чаще хотела, чтобы её оставили в покое. "Идите играть!" - говорила она.

Матти следовал за мной по пятам, куда бы я ни шла, и говорил: "Подожди меня", а потом спрашивал: "Во что мы будем играть?"; но он был слишком мал, чтобы брать его с собой, да и во что можно играть с младшим братцем? Дни стали ужасно длинными.

А позднее, в очень важный для нас день, мама прислала нам бандероль, а в бандероли лежала книга, которая всё изменила, - она называлась "Тарзан - сын обезьяны".

Матти ещё не умел читать, но я иногда читала ему вслух. Но большей частью я брала "Тарзана" с собой, когда залезала на верхушку дерева; Матти стоял снизу и непрерывно ныл:

- Ну, а что дальше? Он спасётся?

Мама прислала нам ещё две книги "Дикие друзья Тарзана" и "Сын Тарзана".

Анна сказала:

- Уж больно добрая у вас мама. Жаль, что вам пришлось расстаться с вашим несчастным папой.

- Где-нибудь он ведь есть, - сказал Матти. - Он - большой и сильный и ничего не боится, так что тебе лучше вообще помалкивать!

Чуть позднее Матти заявил, что он - сын Тарзана.

Лето совершенно изменилось, и важнейшее изменение было в том, что мы стали ходить в лес далеко-далеко. И обнаружили, что лес этот - джунгли. Которые никто, кроме нас, не видел, но теперь мы не боялись заходить всё дальше и дальше, в самую чащу, где деревья стояли плотной стеной в вечном мраке. Пришлось научиться ступать бесшумно, как Тарзан, - так, чтобы не сломать даже самую маленькую веточку, научиться прислушиваться совсем по-новому. Я объяснила брату, что нам нельзя ходить по коровьим тропам; ведь по этим тропам хищники идут на водопой. Нам надо быть чуточку поосторожней с нашими дикими друзьями, хотя бы пока.

- Хорошо, Тарзан, - согласился Матти.

Я научила его ориентироваться по солнцу, чтобы отыскивать дорогу обратно, научила, как не сбиться с пути и пасмурную погоду.

Мой сын становился всё более дерзким и умелым, но так никогда и не смог преодолеть по-настоящему свой страх перед смертельно опасными муравьями.

Иногда мы ложились на спину, там, где мшистый покров казался наиболее надёжным, и смотрели ввысь, в гигантский зелёный мир, где редко можно было увидеть клочок неба, - хотя лес нёс небо на своей зелёной крыше. Было совершенно тихо, но мы слышали, как ветер ступает по верхушкам деревьев. Никакая опасность нам не грозила, джунгли прятали и защищали нас.

Однажды мы подошли к ручью. Сын Тарзана знал, что ручей так и кишит пираньями, но он всё равно перешёл его вброд - очень проворно. Я начала гордиться им. И быть может, больше всего в тот раз, когда он осмелился проплыть несколько метров там, где было очень глубоко, и совершенно один. Я стояла, спрятавшись за камнем, со спасательной верёвкой в руках, но он об этом не знал.

Я мастерила для нас руки со стрелами, но мы стреляли лишь в гиен, которые предположительно не принадлежали к числу наших диких друзей, а однажды выстрелили в удава, ему мы попали прямо в пасть, и он мигом сдох.

Когда мы возвращались домой, чтобы поесть, Анна спрашивала, во что мы играли, и мой сын отвечал: мол, мы - слишком стары, чтобы играть, мы просто изучали джунгли.

- Хорошо, - говорила Анна, - продолжайте в том же духе но старайтесь вовремя приходить к обеду.

Мы взошли на новую ступень самостоятельности и следовали лишь Закону Джунглей, который - неоспорим, строг и справедлив. И джунгли распахнулись перед нами и приняли нас. Каждый день охватывало нас пьянящее ощущение риска, крайней напряжённости и желания быть сильнее - таких ощущений мы прежде за собой не знали. Но мы не убивали никого, кто бы был меньше нас. Наступил август, а с ним и его чёрные-пречёрные ночи. Когда солнце садилось, отсвечивая красным между деревьями, мы бежали домой, так как не желали видеть наступление темноты.

Анна гасила лампу и запирала кухонную дверь, а мы лежали и прислушивались: кто-то выл вдалеке, а вот рёв раздался совсем рядом с нашим домиком.

- Это - Тарзан! - прошептал Матти. - Ты слышала?

- Спи, - отвечала я. - Никто не сможет войти сюда, поверь мне, сын мой!

Но однажды, совершенно неожиданно, я с жуткой отчётливостью поняла, что мои дикие друзья - уже больше не друзья. Я почувствовала едкий запах хищников, вот мохнатые шкуры прижимаются к стенам лачуги... Это я выманила их из леса, и одна лишь я могла отогнать их отсюда, пока ещё не слишком поздно.

- Папа! - Читать далее...

сайт checkoff.narod.ru замочен, как "пропагандирующий порнографию"

[показать]