***
Так как в канун мая легли с псом Сёмой опочевать под рассвет, то проспали все восходы, на пробежку выбрались уже ближе к обеду -- разрыв шаблонов. Было солнечно, многолюдно, пахло вокруг дымом и выходными в первомай людьми. На спортивной площадке, где я обычно занимаюсь, наоборот, тишина и покой: жаворонки схлынули, а совы еще не подтянулись.
Рядом там детская площадка -- качели-карусели и скамейки для сопровождающих. На одной грачами присела парочка: он -- седоват, староват, властоват, но, молодится (джинсы подкатаны, свежие кроссовки на босую ногу, на груди футболка с принтом "ай лав' ю бэби), его бэби немного за пятнадцать, тонкий стан, нулевой размер, джинсы со стразиками и веселый хохот школьницы. "Джонни, -- щебетала она, -- я хочу капучино!" И он бегал наверх моложавым мальчиком, туда, где подают на вынос в картонных стаканчиках с пластиковыми крышечками, смешной в своей суетливой борьбе с возрастом. А она хохотала вслед, неистово смс-ила, и нервно оглядываясь, шептала в телефон: Дима, я у репетитора, после обеда перезвоню.
На другой скамеечке, не погневавшись соседства Сёминого поводка, присели парочкой вчерашние гуляки. На вид можно дать от тридцати до пятидесяти. Оба пузатенькие, мордатенькие, уставшие от жизни, но, нарядные, как для выходного дня -- в джинсах и рубашках навыпуск, между ними демаркационной линией чекушка водки и литровая бутылка пива. Только расслабились, вздрогнули, как детский крик: папа, па-пааа, сними меня. Вот же, блять, -- сказал так громко папа, что парочка по соседству захлебнулась капучино, и побежал снимать в дерева малолетнего спиногрыза.
Правда, с дерева снял добротно, умело (ни дерево, ни спиногрыз не пострадали), проходя мимо меня, упражняющейся в приседаниях, громко прокомментировал: запомни, сын, залог здоровья -- это правильное питание, а не издевательство над своим телом.
... позавчера, по причине насущих рабочих дел, довольно много ходила по городу ногами. В пути повстречала женщина навстречу.
"И тут я при при нем, наотмашь, ударила об пол, и разбила вдребезги, подаренные им духи". -- Поведала она кому-то там вдалеке, заинтересованному такому развитию событий ее жизни, с таким же похожим телефоном у уха.
По молодости и страстности лет я тоже немало перетрощила посуды, в основном -- тарелки и чашки, а вот флаконы с духами никогда. От любимых было жалко, от нелюбимых -- долго и тошнотворно воняет.
Кстати, если вам не лень, напишите срочно мне тут, как вы эту, нечаянно встреченную мной женщину, себе представляете. Интересует исключительно ее внешний образ, который вы себе представили по одной только авторской фразе, а не ваше отношение к поступку.
Хороводы не водила, свечи не жгла, метлу и ту воткнула в горшок с землей из прошлого (стабильного) года -- зацвела тихим, пусть и блёклым цветом.
Дочитала катаевскую "Анти-Ахматову". Тошнит. Не знаю, как теперь дальше жить со стихами, которые долгое время были моей второй кожей.
Никогда не проводила ассоциаций между реальным автором и его виртуальным творчеством, никогда не ставила знак равенства. Как говорится, у адекватных и здравых людей котлеты и мухи подаются попеременно, попендикулярно. А вот тут случилось отвращение. Понимаю, что ассоциативный ряд, условный рефлекс, но сегодня ничего не могу с собой поделать.
Не судите, да и не судимы будете! (с)
Не сужу. Отхожу в сторонку. Перечитываю гумилевского "Жирафа", он меня, как и прежде, успокаивает в смутные дни.
Мой город – старый верный пёс проснулся после зимней спячки, выпростался, вымылся под теплыми дождями, отфыркался и манит за собой задорными зелеными глазами: ну, давай-давай, вставай, идем гулять скорей по тихим переулочкам, разгонять застоявшиеся соки, прогревать на лучистом солнышке косточки, растапливать заледеневшие улыбки. Эй, ты, очнись, расшевелись, ведь даже пень в апрельский день...
Если разобраться, то жизнь у нас худо-бедно бьет ключом от первого зеленого листа до пляжного сезона, в остальное время – теплится, бегуны и бегуньи тому доказательство. Сегодня (видать, потому, что выходной – суббота, и солнце раскочегарилось, льет тепло спозаранку, вот-вот, да и начнет раздевать) на тропе здоровья и упругих ног было не протолкнуться. Вначале даже грешным делом подумала, что какой-нибудь флешмоб или рекламная акция сети спортивных магазинов (все такие нарядные, в новых брендовых кроссовках, спортивной одежде, кепочках и очках), пригляделась – нет, «районы, кварталы, жилые массивы» вышли тратить честно заработанные за зиму запасы. Умилилась.
Не первый год бегаю, поэтому знаю, что к концу мая ряды поредеют, к осени – поостынут, на зиму останемся мы – суровые парни и Конюхов, бороздящий в одиночку океаны.
На самом деле, не смотря на ажиотаж вокруг, дико люблю это время года, когда все зеленое, свежее и росистое. Субботу особо люблю. Люблю за то, что после пробежки можно никуда не торопиться, а гуляя на расстоянии свиста, зайти с собакой Сёмой на местный рыночек, поздороваться, перекинуться парой-тройкой «погодных фраз» с давними знакомицами: молочницей (творог, сметана, брынза и маслице), зеленщицей (сезонные травы-муравы), пройтись по рядам, вынюхивая охотничьим псом субботнее настроение, сотканное из многоголосья акапельного: «Валя, розмыняй двадцятку… жиночка, огурчыки домашни, хрустящи… девочка, рэдыска, дэшэво виддаю…»
Прийти румяной, тихо пробраться в дом, настучать по носу Семёну, чтобы громко не пел в душе, и пока любимые гаврики спят, приготовить им на завтрак что-нибудь сезонное, например, как сегодня, пирог с брынзой и шпинатом – шпинат-то в ходу. Сезон!
Недавно где-то услышала (боюсь переврать): чтобы вкусно готовить, нужно или любить готовить, или любить тех, кому готовишь.
... что сегодня, 20 апреля, в далеком 1977 году в советском Киеве исполнитель авторской песни Григорий Бальбер совместно с Аркадием Северным записали киевский концерт "Привет Киеву".
Запись производилась на квартире Б.Коваля. В записи принимали участие: Гриша Бальбер — вокал и ударные, Наум Зигман — вокал и гитара, Саша Фельдман — скрипка и саксофон, Леонид Полищуков — гитара. (с)
... что сегодня, 20 апреля, в далеком 1977 году на Подоле одним мальчиком стало больше. И не важно, где этот мальчик, нынче ставший мужем, жил потом, и живет сейчас, Подол -- это паспорт, ксива, фейс-контроль, универсальный ключ, открывающий все замки, это -- диагноз, да.
С Днем рождения, Олежка! Не дай своим истокам засохнуть, на педагогической ниве без таких, как ты, абсолютическая грусть.
А теперь... не песня, нет, а видеоряд. Давай ностальгировать вместе, тем более, что нарцисс в ходу.
Да что там говорить-то, пеку и крашу во имя бабушкиной памяти. Единственное, о чем сильно жалею, что не записала бабушкин рецепт, и спросить теперь не у кого, поэтому каждый год экспериментирую, авось, удастся разгадать тайну самое вкусной пасхи на свете. Да, бабушка кулич называла пасхой, а о том, что пасха -- это кулич, я узнала, когда выпорхнула из родительского гнезда. А вот творожную пасху у нас в семье как-то не принято было готовить.
– Ох, какой же был хороший котик! – роняет крупную слезу из выцветшего голубого глаза. Держит кряжистую, осанистую паузу, Станиславский бы поверил, а мы с Виталиком так и подавно верим, верим и сочувственно молчим в унисон – сценарий обязывает. – Мусик был интеллигентом до кончика хвоста, хоть и не графских кровей, в переходе купила за десятку. Тонкая, ранимая душа, не то, что эта сволочь хвостатая. Уу-ууу, гад! – перемена лиц и грозный кулак старым высушенным ястребом взметается в сторону клетки с зеленым волнистым попугаем.
Птица, мирно дремавшая, нервно встрепенулась, дернула головой из стороны в сторону, почти по-человечески, прогоняя остатки липкого сна, и хриплым, несмазанным голосом зашкварчала: Мус-сья кот-тт-тик, Мус-сья кот-тт-тик.
Без родителей один,
Предложить тебе могу я
Интересную игру
Под названьем "Смелый повар"
Или "Храбрый кулинар".
Погоды стоят снулые: небо опрокинулось, дождь от рассвета до заката, абрикосовый цвет облетел и полощется в луже посеревшими хлопьями. Пришла домой промокшая, продрогшая, стылая -- не до ухарства. Поэтому сегодня будет тихо, но не печально -- весна, поди, на дворе.
На улице дождь, метла отсырела и не летает. Вчера порубила в лохмотья верхний левый мизинец, поэтому сегодня исключительно ленивые "плюшки". Десять готовых корзиночек, горсть кураги, горсть чернослива и заварной крем -- проще не придумать.
Вчера уже, в субботу, ходила в страну волшебную ОЗ штопать свою душу, платила честной монетой -- спасала человеков. За всех не скажу, но одна бабка восьмидесяти четырех лет в уверенном крепком плюсе. Застала умирающей, а уходя, с ее семьей добросовестно возрадовалась: бабка встала, запросила борща, съела его украинского наваристого плошку (кто же брату Митьке откажет-то, когда он на одре просит!), после борща разрумянилась, разгорячилась: Тамарка, а Тамарка, - это к дочери, - на дачу когда свезешь? Пора картоху садить!
Из протокольного: один раз была исцелована в руки, один раз названа девочкой -- уравновесили прозвищем "сука". Мир наш не прокис и не протух, баланс соблюден. Остальные подробности письмом завтра, падаю с ног, руки просят покоя, я тело -- постели.
Здравствуй, моя хорошая, моя любимая, здравствуй!
У нас, на Земле, опять твоя любимая весна, апрель. И опять твой день – двенадцатое.
Все по-настоящему живое вопреки и наперекор Марене, сучьей дочке, проснулось, выпорхнуло из ее цепких рук и щедро колосится, буяет диким цветом. Зеленая трава у дома, шумят под окнами весело проклюнувшиеся липким и терпким деревья, то тут, то там – пусть изредка, но дерзко – желтеют пятнисто, авангардистки голованчики-одуванчики. В общем, светло, радостно, и благостно, как бывает в канун Светлого Воскресения Христового, которое ты тихо, не смотря на режимы и притеснения, всю жизнь свою без показушности чтила. Правда, давеча задули северные ветра – холодным, промозглым и стылым, но это – такие, на самом деле, мелочи, абсолютно ничтожные мелочи, когда встречаешь их с твоей заповедью на обветренных устах: зиму пережили – жить будем!
Будем! Обязательно будем. И я сегодня даже почти не плачу, вспоминая тебя. Слышишь? Не пла-чу!.. почти… я научилась не плакать… я смеюсь, радуюсь, ба, как ты меня об этом на прощание просила. Ой, Фрося, я ведь уже не девочка, да и давно не птичка… твоя. Я – птица, расправляю крыло, пусть и небольшое пока, но ращу и крепчу, чтобы на примере тебя обнимать и защищать своих любимых родных, потому, что помню, навеки помню твое: если не я, то кто, а? А я ведь в тебя, моя хорошая, моя любимая, я в тебя вышла кроем. Пусть и не телом, но принципиальным делом, зычным голосом, быстрыми ногами, резкими речами, смелыми руками, пушистыми пирогами, борщами, щами, плюшками, ватрушками, галушками, киселями, ровной строчкой, меховой оторочкой, юбкой в пол, горжеткой, жесткой кушеткой, шароварами и самоварами, пинцетом, ланцетом, сапой и метлой, чистыми окнами, звонкими чарками, душевными песнями… и неистовой верой в то, что призвание грешной женщины на этой святой земле – приумножать, сообщать, творить, а никак не разрушать и разъединять, беснуясь.
И сегодня – двенадцатого – опять и вновь, не уставая, благодарю тебя за науку эту, которая передается в семье по женскому роду от бабки к внучке.
Знаешь, ба, мне очень хочется, чтобы твоя наука не пропала, не сгинула на мне, искренне буду стараться пронести и донести той девочке, что когда-то придет на место меня внучкой. Ты там в своих благодатных далях особо не волнуйся за всех нас, да? И как вы там все живете тоже расскажи, передай письмо-привет снами. Надеюсь, что, наконец-то, вы там все, мои родные, встретились, и опять, как прежде, вместе радостно. И дед мой Лука, и Лиды – старшая и младшая, и брат твой Вася, и сестры Паша и Маруся, и дядя Лёня-музыкант, и дядя Вова-директор, и Семилет, и Галя – твоя верная подруга, и Галя-сестра уже к вам присоединилась…
