Оно примчалось, прилетело, приехало, пришло! Заварила большую чашку мятного чая, сижу на балконе, дышу прохладой и росами, перечитываю по второму кругу, и улыбаюсь самой счастливой улыбкой.
Люди, пишите письма друг другу! Настоящие, бумажные, беглой рукой, обо всем, обо всем. В нашей жизни так мало души и тепла, и возможно ваши строки смогут сделать этот мир чуточку лучше.
Безусловно, по-прежнему для меня идеальный вариант бычков – это бычки сушеные, но и жаренные, как оказалось, имеют право на жизнь.
Да, костистые, да, мороки с ними больше, чем удовольствия, но, если включить фантазию, то ужин перестает быть томным. В общем, здравствуйте, сегодня вечером я интересная чудачка, то ли рыбачка Соня, то ли тетя Циля.
Добрые люди от души одарили мешочком бычков, рыбой, а не крупнорогатыми. Не взять было нельзя -- обиделись бы. Отсюда вопрос: как можно этих тварей приготовить, окромя соления и сушение на вЭровкЭ?
Пожарить, стушить или отдать дворовым котам?
А я, – говорит, – ценю своего мужа за преданность, за преданность мне. За одиннадцать лет брака ни разу не пожалела о выборе. Через шесть лет после того, как он сделал мне предложение, я сказала ему: «Да!». Мне на тот момент было двадцать девять, после него так больше никто меня замуж и не позвал. Пришла к нему и просто сказала: господин К., помнишь, ты звал меня замуж? Я – согласна!
Наверное, это моя судьба – существовать в замкнутом годовом круге, а жить полновесной жизнью только весной, не витиеватая судьба для появившейся трудно на свет в монохромную выстуженную пору, на стыке годовых колец. Может, доля рожденной на берегу реки Лета, а может, козерожья натура: каждый раз с природой умирать по осени и воскресать
У метро ковром колосятся ландыши. В Городе только в эту дивную майскую пору, раз в году, пахнет так, как в лесу. Корзины, лукошки тугих букетиков, многие – не сосчитать, внезапно загорелые в такую пору в смоль руки, перебирающие ловко, конвеерно, из мешка – тонкий стебелек к стебельку, по краю сочный темно-зеленый лист, в минуту букет за пять, в две – за десять: дамочка, берытэ, дуже свижи и пахнущи ландыши, тильки з лису!
Беру! Вновь беру, не могу остановиться, устоять перед этими лесными чародейками: мне за десять! И потолще… – тихо.
Поднимает голову из мешка, а там такие росистые женской безысходностью молодые иссиня-черные глаза, что наперед уже знаю, что через месяц опять в них утону, когда заполнит Город черникой.
- Титко, титко!.. – кричит мне в спину тонким голосом такой же глазастый иссине-черным, похоже – сын, лет десять-одиннадцать, скоро усы прорастут, голос загрубеет, мамка покажется глупой и недалекой, но пока еще у них есть в запасе сезон-два совместных, связующих пуповиной, ходок из леса в Город.
- Шо? – подыгрываю ему. – Смущается. – Останавливаюсь, возвращаюсь. – И шо, этот юноша с горящим взором, хотел титке сказать?
- Бэрытэ два, титко, нам трэба до дому, скотына ждэ!..
... а у меня – сегодня. Обула новые туфли, а на улице после ночного дождя скользко, сверкнула и упала, как с небосвода звезда.
Вот вам прекрасное, а я пошла удивлять мир дальше, кроме новых туфель у меня сегодня еще и новое лицо (подробности потом...)
Это было давным-давно, в то время, когда трава была зеленее, солнце светило ярче, птицы пели звонче и все наши близкие были живы, а мы – Галка, Юляша, Анжелка, Сашка, его младший брат Ванька, и я были детьми. А еще был Толик, каждый год родители отправляли его на все лето к бабушке Андреевне, нашей соседке, насмешливой и без реверансов прямой своей сыктывкарской натурой дочери и жены пенецитарных поселенцев. Андреевне, по наследству от родителей мужа, перепал большой и добротный сад, родство в признанных государством писательских кругах, пара килограммов столового серебра – оприходовала, дореволюционная библиотека – что не сожгла или унавозила, нехотя раздарила (моей перепало – храню!), да добротный дом на восемь комнат, который Толик после смерти любимой бабки, как единый наследник по завещанию, продал. Продал и забыл, как и своего отца – забулдыгу Юрку, сына Андреевны, предварительно отпихнув его от наследства. Но это уже совсем другая история, совсем не из нашей давней и счастливой для всех жизни.
А тогда, в той давней истории, было счастье, особенно огромное по субботам лета. Мы, дети, давали спектакль. Начиная с понедельника, готовились: писали сценарий, распределяли и разучивали роли, подгоняли по фигуре одежду, выпрошенную на коленях под честное слово «ни одного пятна, ни одной складки» из гардероба родителей, наглаживали тщательно занавес – старую, тяжелую и пыльную штору из гостиной Андреевны (по желтому полю степные маки, маки, маки, а посредине – пастух с дудочкой, а глаза у него ясные и голубые, нежно-глупые).
Да, мы готовились и волновались, волновались и готовились, но, больше всех – моя бабушка Фрося. Это она редактировала наш сценарий, это она режиссировала, костюмировала, прикрывала всех нас своей роскошной грудью восьмого перед родителями, вдохновляла и окрыляла… продюссировала… кажется, нынче так это все называется.
А в субботу, ровно в обед, в нашем дворе между веток старой раскидистой шелковицы появлялся пастух. У пастуха была дудочка, ясные и голубые, нежно-глупые глаза, а вокруг него расцветали маки, маки … после спектакля мы – дети, и даже порой Толик, выходили всем своим родным и близким зрителям кланяться. И кланялись, кланялись на бис, пока Фрося не хлопнет в ладоши, и не скажет: а теперь всем срочно – пироги и чай!
Значит, пироги дрожжевые безопарные. Быстрые, простые до невозможности: там, где встал, там и сел, но не Фросины. Увы, я так и не успела за ней записать, все надеялась, что она – вечная.
Не знаю, какая иллюзия воспоминаний об этом выходном погожем дне останется со временем со мной, в моей памяти, пройдя через годы и расстояния, и останется ли. Возможно, и ничего не останется, сложно что-то сегодня пророчить, когда все так скоротечно и хрупко, в том числе и иллюзии.
Гуляла по буйному зеленью маю от "Казарм на перешейке» (1846-1850 гг., Арсенальная площадь) – одной из опорных точек Киево-Печерской крепости, вернее – бывших ее строений, Никольских (Николаевских) ворот, вниз к Днепру.
Значит так: во всем случившемся виновата лампочка Ильича, и только она! Так и запишите. Не случись ГОЭЛРО, киевляне, как сто лет назад, жгли бы свечи, принимали в подарок канделябры, газет по-прежнему не читали, а на базар ходили бы, как на променад - нарядные и улыбчивые, а не за харчами.
"Киевляне же, надо отдать им справедливость, газет не читают, находясь в твердой уверенности, что там заключается "обман". Но так как человек без информации немыслим на земном шаре, им приходится получать сведение с евбаза (еврейский базар), где старушки вынуждены продавать канделябры. Оторванность киевлян от Москвы, тлетворная их близость к местам, где зарождались всякие Тютюники, и, наконец, порожденная 19-м годом уверенность в непрочности земного является причиной того, что в телеграммах, посылаемых с евбаза, они не видят ничего невероятного.
Поэтому: епископ Кентерберийский инкогнито был в Киеве, чтобы посмотреть, что там делают большевики (я не шучу). Папа римский заявил, что если "это не прекратится", то он уйдет в пустыню. Письма бывшей императрицы сочинил Демьян Бедный...
В конце концов, пришлось плюнуть и не разуверять."
(Булгаков "Киев-Город", 1923 год)
Это цитата сообщения Эзоп Оригинальное сообщение
одно только слово
Сто тысяч лет назад, когда деревья были большими, а мы умели улыбаться и даже разговаривать друг с другом, в первых числах нового 2014 года мне приснился сон. Белый и пушистый, как этот майский снег, что сейчас падает за окном. Но это был январь, и снега не было. Зато было какое-то всеобщее оледенение сердец, паралич ума и запор воли. Я понял, что наше милое ни к чему не обязывающее дивное житьё-бытьё изменилось бесповоротно, необратимо, и перестал натирать паркет лирушных гостиных, тем паче, что блеска там и без меня прибавилось. Тёмного, душного, липкого блеска, который рождает ненависть.
Плодить злобу я не могу, бороться с чужими страстями устал в прежние времена, особенно когда увидел всю бесплодность этих усилий. Бесы разделения очень любят, когда их подкармливают "своей правдой", и охотников утолить такой голод оказалось предостаточно.
Смерть, война и железный занавес опустились над нами позже. Первыми в наш дом прилетели именно эти злые гнилые мухи - уязвившие белых и пушистых людей в самое сердце. И когда оказалось, что мы не слышим друг друга, что друг - на самом деле не друг, и не человек вовсе, а выродок, монстр, чудовище, что его можно презирать и ненавидеть настолько, что получается перечеркнуть и уничтожить хотя бы символически, виртуально - тогда к нам и постучались собаки Гекаты. Необъявленная война идёт не на украинской земле, и даже не в пространстве интернета, она происходит в сдетонировавших раздражением, злобой, неприятием людях. Милых людях, которым так хорошо, тепло и сытно было последние двадцать лет. Но соблазн доказать "свою правду" оказался больше не только дружеских отношений, но и самого инстинкта самосохранения - при том, что "своя правда" при пристальном рассмотрении может оказаться совсем даже чужой, до отторжения. Но инерция нестабильности набирает обороты, энтропия растёт. И мы, как в аду, с каждой минутой всё дальше отворачиваемся друг от дружки, без надежды на возвращение к жизни.
Любовь и дружба поверяются на деле, когда твой друг споткнулся, когда твоя любовь не права, но ты принимаешь их такими, как есть. И цинизм проделанной двухходовки был в том, что если один человек признаёт другого выродком, ублюдком, антропологическим шлаком, представителем царства плесени, то никакой возможности протянуть руку не остаётся. Мы же брезгливы. Плесень мы не трогаем, даже если умираем от туберкулёза, мы же белые и пушистые. А она, она белая, она пушистая, но она плесень. А мы - нетушки.
Мне больно и стыдно за своих друзей, увязших в трясине псевдополитической истерии, на чьей бы стороне баррикад они не были. И я знаю, что они искренне страдают, не находя покоя и выхода из своих терзаний. Может быть, эта одержимость пройдёт, хотя ни физических сил, ни моральных ресурсов не осталось. Может быть, случится чудо, и пелена ненависти спадёт, в сердце вернётся утерянный мир. А может быть, и это скорее всего, будет только хуже - злоба умножится, ненависть подтолкнёт к новым непоправимым поступкам, а сопротивляться не выйдет. Так в кошмарном сне хочешь поднять руку, переставить ногу, а тщетно.
Но пока мы живы, пока мы хотя бы биологически живы, есть надежда, что встретимся снова.
Именно поэтому я категорически против поступка администрации лиру, заблокировавшей
Это действие может быть квалифицировано как преступление, нарушающее Конституцию РФ, запрещающую цензуру; а с другой стороны, блокировка Тани не даёт мне возможности надеяться на перспективу диалога с ней - позитивного диалога, который ещё вчера мог быть возможен, а теперь недопустим вмешательством третьих лиц.
Требую разблокировки дневника Татьяны Почтенных, компенсации ей и всем её читателям (как разделяющим, так и не согласным с её позицией) морального и нравственного ущерба, в объеме и форме, согласованных с пострадавшими, а также публичного извинения лиц, имеющих отношение к этой позорной для ресурса акции.