(ч. 1 http://www.liveinternet.ru/users/658348/post336834255/)
Полагаю, что обязательно найдутся те, кто придет и скажет, мол, сентябрь уже догорает, "осенний сумрак – ржавое железо скрипит, поет и разъедает плоть...", а она все про лето сказочками. Безусловно, запрягаю медленно, да быстро еду.
Ай, так потешить вас сказочкой? Тем более что сказка последнего летнего дня волшебная, цветотерапевтическая, преотменное целебное средство от уныния души в серо-хмурые дни.
Есть в городе Киеве, где логово Змиево, одно место на Печерских холмах, что вот уже тысячу лет зовется Зверинцем. Место то чудное, историей напитано, мифами и легендами окутано, мистическое место невероятной живительной силы, где солнышко красное, ночь ясная, зори тихие, а деревья с золотыми и серебряными яблоками.
Верю - не верю, а покажь?
Видели ночь...
Почему он? Почему не они, хотите вы знать? Так вот -- забудьте на время, что на на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях.
(И. Бабель "Одесские рассказы")
... "кто откуда когда и как пришел в лиру" пошуршу и я, намою привычно свои горизонтали, почищу сезонным обострением список "для избранных". Вы уж не обессудьте, что в который раз опять и снова вас прошу проявиться в комментариях живыми участливыми никами. Впрочем, для тех, кто впервые любопытствует, проясню: в закрытом ничего сверхъестественного нет, и не будет, кроме открытой души, оголенных слов и реального лица при теле.
День в сентябре стремительно убывает, мелеет, мельчает, скукоживается, что шагреневая кожа. После буйного просторного лета в нем тесно, узко, остро больно, натужно, как ноге после дачной босяцкой свободы в модельных туфлях. И, как всегда, внезапно августовские поздние вечерние сумерки превратились в сентябрьскую раннюю ночь, густую и ароматную, как сливовый джем из Венгерки. У реки вечерами все больше тишина, пусть и хлипкая, тонко-прозрачная, как кисея -- то там, то тут еще вздыхают и кричат, но уже нестройно, сбивчиво отголосками поздних страстей и запоздавших чувств, что так никогда и не вызреют, не перебродят, только в зимний уксус изойдут. Ухнут, да и замрут, испугавши и испугавшись сами.
Тишина, долгожданное сладкое одиночество в разгоряченном беге, шустрая тень верного дружочка пса Сёмы в пятнах редких фонарей, растопленных сливочным маслом, да полные карманы киевских каштанов. Который сентябрь с ними, а все, как девочка, хмелею.
О, раньше были!
Осень приходит с рассветом, что загулявшая в томной ночи девка, дышит недобродившим вином, глядит из-подо лба хмуро. И ты молча (какие тут могут быть вопросы!) слепыми руками надеваешь строгий жакет, юбку-карандаш, мимоходом, проходя сквозь утро, глядишь на себя в зеркало, не находя. Дверь, дщерь, свобода в невидимости... Но, какая-то сумасшедшая старуха в автобусе удивительным образом, все-таки, находит тебя, и ведет свой допрос прижимисто, настырно расспрашивая с пристрастием бывшей жены НКВДшника, не учительница ли случаем, и не дождавшись ответа, сетует, сетует, сетует на молодое дерзкое племя.
Любовь убивающая
Французский бульдог на коротеньких кривеньких лапках, задыхаясь, из последних сил, еле-еле несет свое жирное телище к магазину. Рядом чапает хозяйка с умилением вопрошающая: масик хочет колбаски или голландского сыра?
Деформация
Женщина с выраженным сколиозом (третья степень – реберный горб) зачем-то одета в платье в широкую горизонтальную черно-белую полоску. Усугубляющая графика.
Пьяццолла вернулся
Либертанго опять со мной в метро. Их, как и прежде, трое: две скрипки – старые знакомцы, а вот третий – новичок, гитара. Юн, чубат и по дворовому дерзок, бьет по струнам нервно, улыбается с хитрецой и на счёт "раз" лихо откидывает назад чёлку на сильной первой доле.
Арифметика
Мальчик лет четырех, кудрявый вьюнок, считает: один, два, три... тринадцать... - на четырнадцати сбивается, но неугомонен. – Шестнадцать, двадцать... сорок... мама, я забыл! – тянет маму за рукав. – Мам-аа!.. – мама не слышит, ей не до этого, у нее в телефоне какой-то Жорик, который за третьим разом никак не может понять, почему вчера он был неправ, когда пришел домой в три ночи совсем пьяным. – Ма-мааа... тогда ноль!
Тусклое серебро прошлого
Белый брючный костюм, под ним блуза цвета изумрудного, из-под широкополой, измятой временем и жизненными историями, шляпки глядит востроносый нос, обтянутый пергаментной кожей, длинные костлявые пальцы правой длани во множественном тусклом крупном серебре нервно гладят левую длань в частой старческой гречке, тихо шепчет: Ох, а какая была страна, какой климат, какой Днепр! Объявляют остановку "Арсенал". Натужно вздыхает. – Вот, даже название остановки редуцировали.
Если не умеешь сочетать цвета в одежде, учись у природы. На этой неделе Город рекомендует носить зеленый с красным, красивым или смелым -- прозрачное.
В люди, конечно же, стыдно, но зеркалу не жалко. Буду вечерами теперь с задоринкой. Задоринка вслед теперь требует корсет и приучить ноги не стесняться простых движений -- махи выше головы. Ну, конечно же, прав был Миша Шишкин: любви нужны не доказательства, а проявления.
Именно он! -- думает каштанка. Может, и он, именно он... -- вторит ей мыслью смуглянка.
Первая будет покладиста, практична, хозяевита, будет печь блины по выходным на завтрак, закатывать огурцы на излете июля, иногда поругиваться вяло, все больше для фона, нарожает детей, взрастит, отведет в ясли, садик, школу, устроит и обустроит, поженит и выдаст замуж, дождется внуков. Сможет поднять это все и сама, не особо рефлексируя -- некогда, совершенно некогда рефлексировать, когда блины, огурцы, дети, ясли, школа, внуки...
А вторая. Что вторая? Всю жизнь будет думать о том, что не с тем и не там, что молодость идет семимильными шагами и проходит, а жизнь настоящая мимо, мимо кабриолеты, букеты и теплоходы, будет думать о том, что баба-дура, а маломальские туфли стоят две его зарплаты, а хочется сразу и немедленно, пусть и немного, но зарплат шесть-восемь, а к туфлям бы платьишко, а к платьишку бы бусики, а к бусикам бы новую жизнь совершенно с другим...
Ах, этот берег Дона, все эти чайки у затона!
Никогда не нравились бородастые, а теперь и поныне со своими нестрижеными, нечесаными, всколоченными. Но, это я, а вы? А вы, девушки, женщины, гранд-дамы и дамочки, любите, когда у мужчины борода, и щекотку во время поцелуя?