Воздух сегодня нашпигован морозной свежестью. Ветрено. Чувственно. Очищением выстригла голову почти в ноль, в очереди коммунальных платежей назвали мальчиком, потом спохватились. Видела там же дивное, как две старухи хватали друг друга за грудки и хрупкими, дефицитными витаминами и микроэлементами, ногтями пытались расцарапать друг другу лица в кровь. Бабы такие бабы, ни возраст, ни реалии над ними не властны. Петунии на балконе совсем сдохли -- завтра выкошу, зато фуксия выбросила бутоны гроздями небывалыми, последний сочный, яркий привет перед долгим монохромьем. Вхожу в очередную зиму налегке: распрощалась, наконец-то, навсегда с отягощенной страстью, отмыла глаза послойно -- и от изумрудной легкости, и от болотной стылости, теперь там только тихая глубина холодных вод. Примеряю к водам в очередной раз глубокий синий, крашу губы поцелуями давно любимого, учусь жить ровно и прямо. Если перезимую, выживу.
Деточка все чаще и больше в открытом космосе, домой возвращается, как космонавт на орбитальную станцию "Мир". Чую, что скоро, очень скоро, он отпочкуется, и это есть хорошо.
Студенчество идет ему на пользу, очень мне нравится его задор и желание не только учиться выбранному самостоятельно "Туризму", но и жить полноценной общественной университетской жизнью. Вот, что значит, вовремя родителям отойти на безопасное расстояние и дать возможность птенцу самостоятельно попытаться взлететь. Помню, как многие в моем окружении, узнав, что младшенький не прошел в медицинский, потому, что даже с моей помощью и не попытался, делали круглые глаза: как? Людям, твердо стоящим на позиции "у каждого генерала есть свой сын - будущий генерал" сложно что-то объяснять, зато тихо улыбаться несложно. И я улыбаюсь, глядя на то, что мой сын в свои семнадцать с хвостиком лет чувствует себя достаточно взрослым, чтобы принимать самостоятельные решения и нести за них ответственность.
Но, конечно, рано выдыхать и расслабляться, по прежнему вспушиваю запасы соломы, и ненавязчиво веду разговоры, рассказывая житейские байки. Как жаль, что мудрость приходит с годами опыта, а не передается с молоком.
Нет! -- Правда, хочешь рюмку коньяку?
Тогда, предлагаю поиграть в расчудесную игру: от вас слова желанием -- от меня проекция картинкой Города. В прошлом ноябре играли, впору повторить, тем более, что вы привлекательны, я чертовски -- чего зря время кроткое отпускное терять. Ровно в каждую полночь приходите, не пожалеете!
А напоследок, перед кратким отпуском, рабочие демоны меня обидели. Сильно обидели. Я даже всплакнула немножко, правда, тихо-тихо в себя, и двумя каплями в большую чашку кофе. Говорю же, совсем на пределе (надеть в присутственные места, пусть и в пятницу, красные брюки -- откровенное помешательство, признаю). Уже дома отмолила слезы и красную жопу выпечкой -- кучей малой слоек с яблоками и орехами, да горой куриных крылышек, запеченных в крутой аджике а-ля абхазской. Кстати, аджика в этом году расходуется в промышленных масштабах, еще зима не пришла, а второй литр уже на дне, друзья и прочие приятели игнорируют мой ассортимент варенья-конфитюров от банальной малины-клубники, дядьваневских вишен с косточкой до манерных нектаринов прозрачными дольками и крыжовников с бананами пюрированых, предпочитают хард и жесть -- аджику к мясу, овощам и просто так, чуть ли на хлебушек. На балконе вянет килограмм зеленого, юношеской спелости, чили, завтра пущу в оборот. Заодно и айву оприходую, от перца попеременно.
А вы любите айву? А айву дольками прозрачными вареньем?
А как вы сдерживаете предел, свой предел толерантности, в общении с глупыми и ограниченными людьми, с теми, у которых в кулаке власть?
Я вот, честно сказать, толерантна долго до невозможности, по причине банальной: к каждому, охмеленному медными трубами, отношусь, как к пациенту. Долго отношусь, но, когда он начинает хватать меня за неврологический молоточек, вырывая, бью наотмашь, этим же молоточком между глаз -- кто не спрятался, тот дурак.
Стала пресненькая, стылая - поверх остатков задорного цветного и всякого пестрого наношу черненькое, нервочки тоже ни к черту, два дня назад даже кусалась на работу словами, прибегала к низчайшему шантажу: не дадите отпуск - потеряете мою адекватность. Аспиды услышали, аспиды вспугнулись и неожиданно дали. Дали половину с запрошенного, с понедельника пять дней при условии, что телефоны не отключу. Хохочу заливисто над своей наивной простотой и глупой верой в хорошее, светлое в людях.
Неожиданно благостный погодами, теплый октябрь. Теплый настолько, что вчера вечером бегала в майке и шортах. На канале хорошо: тишь, свежь, никого, только еле слышный шелест сухого листа под ногами, да чужие собаки вдалеке брешут. Ночью приходил дождь, не стучал, не кричал и не выл, молча плакал. Поутру невозможно желтое и багряное все больше навзничь под ногами. Неистово пахнет грибами, кострами, туманами. Отстраняюсь от новостей, людей, молвы, гляжу невидяще сквозь, сердцем слушаю небо; недолго осталось, скоро зимним протрубит, даст сигнал... успеть бы, только успеть к тому времени найти своего медведя.
Страсть октября зрелая, перебродившая, настояна и отфильтрована, вязкая, как туман над холодеющей рекой, обволакивающая смолянистым духом векового кедрового леса, будоражащая терпкими запахами пряной земли, горячей кожи, добротного табака и выдержанного коньяка; перванш шелка, мягкий полумрак, тихий отблеск свечей в помутневших зеркалах, легкий привкус сухой полыни на остывающих губах и бархатный, баюкающий тихую печаль, голос Синатры.
Заодно анонсирую: 31-го октября, в день волшебства и сказок, когда даже тыква чувствует себя королевой, в афише Синатра, на сцене все любимцы, а петь будет Яков Головко (Яша из Ялты). Нет, не Луи, Фрэнка, но вот этим голосом и своей большой душой.
Кого соблазнила, подробности тут http://parter.ua/ua/event/43/3572/6827.html
Солдат ребенка не обидит.
А что, правда, топор для рубки мяса есть в каждом доме? Вот мой -- не каждый, а ваш?
Конечно, движение -- это жизнь, но воскресенье на то и дано, чтобы передохнуть от мирских дел. Пополудни отправилась опочивать, прилегла старосельской барынькой в подушки с книжкой; чуя, что ныряю в объятия Морфея, попросила старшенького разбудить через час. Проснулась же сама от мужицкого храпа -- мощного, раскатистого у самого уха. В доме сумерки, никого человеческого -- старшенький и младшенький разбежались, а рядом со мной, разметав лапы, лежит на спине пёс Семён и храпит. Надавала, конечно, по наглой морде, чтобы знал свое место, но каков, а!
Все мои гастрольные (сто раз перенесенные) концерты отменили, не скрою - деньги вернули, спасибо и на том. На очередной сдаче выменяла треть моего "симфоне" на билет деточке на Стрыкало (кажется, так этот мальчик пишется). Младшенький был выше неба, узнав. Сегодня приобщался со своими такими же одиннадцатью друзьями (так и просится дописать Оушена).
В полвторого ночи отзвонился нараспев:
-Мы вышли, когда во всех окнах погасли огни, один за одним, мы видели, как уезжает последний трамвай, ездят такси...
-Но нам нечем платить, и нам незачем ехать... -- подхватила стройно я.
-Да! - обрадовался пониманию сын. - Мы гуляем одни...
-Кончится под утро пленка - домой смотай!
Видели ночь, гуляли всю ночь... - запел бодро нестройно в трубку хор Оушена...
А я подумала не о том, что Цой, таки, не просто жил, но и живет, и будет жив, а о женском скоропортящемся - о возрасте. Страшно признаться (даже себе): когда ушел Цой, мне было на целый год меньше этих гуляк.
Не так давно, три недели назад, признаваясь тут в любви к Городу,
"Только тот, кто был в Киеве, кто смотрел с Царской площадки на широкий, торжественно-величавый, спокойно сияющий своим серебром на солнце Днепр и на безграничный, необъятный простор заречных далей -- захватывает дух и радостно освобождается и расширяется душа от этого простора! -- кто бывал в Выдубицком монастыре, на высоком, крутом, зеленом берегу и оттуда смотрел на поля и леса, которым нет конца, нет краю, -- только тот поймет, почему для киевлянина нет ничего дороже Киева с его Днепром..."
вспомнила и Лифаря Сержа.
"Я лежу у груди матери, и мне смутно-сладостно. Своими беспомощными губами я ловлю кончик, который не только питает, насыщает меня, но и рождает неясные чувства -- даже не чувства, еще не ставшие чувствами..."
Тогда же, на излете сентября, субботним погожим днем ходила по Большой Подвальной, ныряла в ее тихие дворы, слушала душой мелодию хрустальных колокольчиков вечности. На самом деле, времени нет, все это прошлое, настоящее и будущее придумали скучные люди. А, может, и не скучные, но глухие на душу, ленивы на память, слепые на искренность и по-детски открытость живого, не верящие, не помнящие, и имя им легион.
"Но что-то человеческое, свежее, молодое, брезгующее доносом и предательством, каждый раз останавливало готовый вырваться крик..."
На днях был день психического здоровья, впору признаться: я -- в некоторой мере псих, тихая городская сумасшедшая; я порой слышу, вижу, чувствую то, что для нормальных в их настоящем не существует (понятие "варианты нормы", на самом деле, довольно условное, кто интересовался, знает, что это, если упрощенно, большинство). На самом деле, слышать, видеть, чувствовать вечность может каждый, стоит только захотеть. Хотят редко, говорят, мол, сил жалко, а ключ к потаенному прост: любовь! Любовь к каждому дню, к каждому мигу, вдоху, биению сердца, любовь к тому месту, где живешь. Но, если не любишь, есть всегда выход, вернее -- два: сменить место жительства или застрелиться. Застрелиться, впрочем, сложнее, проще -- выть, стыть, ненавидеть и топиться в каждом своем мелком дне, доходящем только по горло. В горле живет голос. Голос людям дается для слов и для пения, а ноги даются для танца. Для танца, опять же, для бега, прогулок, любви, жизни, но только не для того, чтобы ими удерживать задницу, сидящую на офисном стуле, или лежащую на диване.
"А может быть, в мечтах недоступное кажется лучшим, более прекрасным и более желанным, чем в действительности, всегда несущей в себе некоторое разочарование некогда -- полноту?..."
В горле живет голос, в организме -- ноги, а в вечности живет душа. Она есть у каждого города, в каждой улице этого города, в каждом доме улицы этого города, в каждом кирпичике дома улицы этого города. Услышать ее не тяжкий труд, не услышать -- банальная лень. Лень чревата платой. Плата вносится ударами вечности от пощечин историей до ударов гражданской под дых.
"... вспыхнувшая летом 1914 года мировая война выбила все из колеи и перевернула все вверх дном."
Вспыхнувшая весной 2014 года мировая война выбила все из колеи и перевернула все вверх дном...
"Спокойно-ленивого, безмятежного Киева нельзя было узнать..."
Не узнать. Но, когда кажется, что силы на пределе, нервы-канаты в клочья, а разум вот-вот готов разорваться на тысячи мелких осколков, неожиданно случаются светлые дни -- почти случайные (на самом деле, в стране волшебной ОЗ ничего не бывает случайно), чудесные люди на вызове, буквально у порога, дарят книгу "Серж Лифарь" (издательство киевское "Муза" Лтд - а то! 1994 год, смешной тираж в 20 тысяч экз.) Почему? -- Не знаю! Сказали, что окрас радужки глаз у меня особенный, редкого цвета -- цвета, который бывает только у долгожителей.
Город, ты сейчас спишь, но я знаю: ты слышишь. Знай, я помню, что каждый должен делать то, что он должен -- любить. И пусть будет, что будет!
Яблоки удались на славу - сочные, вкусные, ароматные, не удивительно, что яблочная выпечка - мой фаворит этой осени. Шарлотки, запеканки, пироги открытые и закрытые, пирожки и слоечки, стараюсь не повторяться, благо кулинарное поле широко и глубоко от нового до хорошо забытого старого, как например, этот рецепт из старой записной книжки еще времен моей студенческой юности. Двадцать лет не пекла, а тут пригодился. Просто, быстро, вкусно.
Хорош и к чаю, и к кофе, а, если сверху на еще теплый кусочек положить шарик пломбира, то получается настоящая субботняя радость.
На улице невозможно ласковый желтый свет, прозрачный, истонченный воздух, похолодевший в синеву Днепр, и неприлично, совсем по-весеннему, орут коты.
Выбегала собачьи и свои ноги, сходила привычно к селянам на рыночек, принесла домой осенних красок и творога, рассупонюсь, и пойду печь яблочный рулет, читать мемуары Сержа Лифаря, а там гляди и ножки сами понесут гулять по Городу, пить сидр, целоваться и плясать на пригорочке.
Вчера как-то удалось добраться домой раньше, дай, думаю, сразу и на пробежку пойду, а потом и вечер будет свободный. Собираюсь, пёс Семён крутится рядом, возбужденно выписывает восьмерки – знак бесконечности, чуя прогулочный дух. А время для его выгула относительно раннее – семь вечера, взять же его просто за компанию нынче утяжелением (осень, суки текут, листья пахнут, характер портится).
Сегодня я ничему не верю:
Глазам - не верю.
Ушам - не верю.
Пощупаю - тогда, пожалуй, поверю,
Если на ощупь - все без обмана.