Десятая серия эпического сериала Виталия Бианки коробейная, потому, что второй месяц осени -- это месяц полных кладовых.
У меня солнце, лужи с осколками ночного льда, цветут цветы, красные губы и синяки от хронического недосыпа под глазами, зато, через три часа уже можно будет прыгать на одной ножке и распускать нервочки.
-- Пирог!
Нет, я его не слепила из того, что было, а потом взяла и полюбила.
Этой осенью, наконец-то, случилось маленькое-большое локальное родительское счастье - младшенький возлюбил чтение книг страстно, ест их жадно поедом, без разбора, как оголодавший путник с дороги, припавший к разносолам. Позавчера говорит: "Как же я много потерял, что раньше не начал читать". - "Ничего, - отвечаю, - лучше поздно, чем никогда".
Читает везде, где припадет: в ночной постели, в туалете и буфете, а гляжу на него и вспоминаю себя тридцать лет назад. Правда, мне было в подобном сложнее, приходилось изловчаться, когда мама поздним вечером принудительно выключала свет, зато, был яркий фонарь под окном, там под его мягким желтым светом я и посадила свое зрение, но это - совершенно другая история. А вот моя подруга, имеющая в генеалогическом древе старшего брата, на момент ее 8-10 лет пребывавшего в возрасте активного задиристого пубертата, в туалет, кроме книжки, брала спички и запас свечей. Говорит, что пара-тройка вечерних часов с книгой в свете свечи, проведенных до прихода домой с работы родителей в закрытом тесном пространстве, протекали стремительно, не уловимо, и всегда акцентирует, что только книги и спасли ее в столь раннем возрасте от клаустрофобии, громко выстукивающей по голове холодными пальцами мелодию страха.
В общем, в очередной раз моя любимая поговорка про "гутта кават лапидэм" подтвердила, что наши со старшеньким ритуальные танцы с бубном были не напрасны, ох, не зря мы так вокруг него танцевали. И сейчас, и тогда, когда он, как многие подростки, внезапно невзлюбил ежедневное мыло душистое и полотенце пушистое. Теперь регулярно чист и скрипуч телом, но очень надеюсь, что и душу в этом теле наполнит словом - великим и могучим. Нет, однозначно, капля долбит камень не силой, а частым падением. Хотя, с одной стороны мы со своими примерами, а с другой, конечно, социум. Но, тут, на рубеже его сезонов жизни, все совпало: социум поменялся, пазл сложился, новая компания неожиданно подтолкнула стремиться стать "быстрее, выше, сильнее". И, если новые навыки, умения маленького ребенка у родителей вызывают умиление, то наблюдение за его взрослением подобно наблюдениям натуралиста за сменой оперения у птиц или кожи у змеи. Очень, признаюсь вам, захватывающее зрелище, не оторваться!
Когда природа и окружающий мир выглядят так. Впрочем, и собственных сил нынче хватает только на поддержание внутри тепла, да домашнего очага.
С младшеньким, не сговариваясь, состригли виски в параллельных парикмахерских плоскостях, вечером разглядев друг друга в упор, расхохотались заливисто такому совпадению - близнецы! Хотя, он оказался проворнее меня, в очередной раз сделав рукой родному дому "па!", уехал в Каменец-Подольский, якобы покорять практическую сторону будущей специальности, но я-то знаю, что это дромомания в крови бурлит, клокочет, меня не проведешь, не обманешь.
Все вместе, втроем, мы были в Каменце давно, семь лет назад на исходе мая, ровнехонько на десятилетний юбилей младшенького - подгадали. В тихом пригороде, где мы сняли дачу на берегу реки Смотрич, ранним утром из райских кущей громкими трелями нас будили птицы; все вокруг буйно зеленело, сочилось сладким соком, в воздухе, легком и звенящем, насыщенном жизненной силой, страстно порхала весна, увлеченно отплясывая свою последнюю кадриль. А где-то на горизонте, широко разбрасывая босоногие ноги, уже вышагивало леточко.
Я была длинноволоса, кудрява, носила зеленые глаза, юбки в пол, вязала голову хитрыми платками, а пупок - рубашечным узлом. Сын зеркалил счастье свободы безудержно. Помню, как бежали с ним спозаранку по росе лопухов крича: "Счастье есть!", падали в высокую траву, хохоча. После расслабленно пили мутный кофе в городе, где-то в уличном кафе под стенами Ратуши - единственном открытом в столь раннем часу, заедали размыленный вкус уставшими круассанами. Официантка, что снулая муха, зевала, еле-еле ходила, медленно перебирая лапками, но нам было счастье, не смотря, не вопреки, ведь счастье оно внутри - сочные майские лопухи в искристой росе. А еще неожиданно прикупили дурацкого игрушечного осла в торговом ряду для туристов, он очень проникновенно пел и делал ножками "эть". Нынче, когда батарейки в нем меняешь, он тоже делает "эть", делает и поет, но как-то грустно.
А младшенький уехал звенящий, счастливый, мурлыча под нос нехитрую песенку, ту самую, которую в том зеленом росистом мае я напевала напролет. Как напевала, так и забыла, а тут на днях мироздание неожиданно выкинуло коленце, напомнило случайным выбором. Слушали вместе, подпевали хором, остро удивлялись себе тем безудержным, много говорили словами, а больше - глазами, порой даже казалось, что опять весна, май, все только начинается.
Великовозрастный мальчик, беспощадно состригший несколько лет назад свои детские кудри, сегодня где-то там, ходит-бродит по старому городу, дышит историей, и не исключено, что в тихом переулочке неожиданно найдет счастливую тень нашей троицы из зеленого, сочного мая, напитанного по самый край безудержным счастьем.
В организме острая нехватка цвета, ем жадно сырую тыкву тонкими ломтями, когда успеваю, поливаю апельсиновым соком и выкладываю узорами слегка поджаренные тыквенные семечки. Мне безумно вкусно, домашние меня не понимают, зато прекрасно воспринимают мою выпечку, старшенький сегодня притянул очередные десять килограммов муки, вот и начну с грядущих выходных готовиться к ёлке, поэкспериментирую с новыми рецептами новогоднего печенья и кексов, благо -- руки просят. А душа просит легкости бытия и пустой головы, увы, нынче это невозможно. Хотя, вечерний бег с дружочком Сёмой в свете маслянистых фонарей преотлично разгоняет остывающую кровь, упорно шепчу себе мантрой: жизнь -- это движение, не дай себе замерзнуть! И да, опять слушаю французов и крашу губы в кровавый.
На канал вернулись утки, много, хорошенькие, жирненькие, лоснящиеся, уютно-домашние, но свободолюбивых, горделивых ворон люблю гораздо больше, а вот чайки -- наглые крикливые дуры, чужды они мне, чужды.
Входила в весну -- оживала, летом напитывалась насквозь красками и соками жадно, лилось через край, думала, что про запас прихвачу, наконец-то, эту зиму переживу, проскочу, но пришел ноябрь и время опять остановилось, застыло оплывшим воском, осело густым туманом.
Хмурые размытые дни, беспроглядные ночи, темные воды, низкие своды, вдоха хватает только на тихий всхлип. Этот месяц беспощаден, жаден, скуп. Все цветастенькое сняла, хожу в монохромье, живу в монохромье, плыву по течению реки, остываю речами и телом, в глазах тяжелый свинец неба, да заблудившийся одинокий ржавый лист, что дрожит, мечется на стылом ветру, все никак не найдет на зиму приют.
Добралась до мемуаров Марии Павловны Романовой, два вечера в них пропадаю, ныряю с головой в реку Лета, жгу свечи, варю грог, вяжу неумело кружево, сплетаю петельку к петельку в ажур, то ли саван будет, то ли мантилья -- Мара рассудит; уже идет, все громче и громче по утрам слышен в тумане цокот ее ледяных копытцев.
So we meet again, my heartache...
Вечером вдвоем ходили за мной по пятам: а ты сегодня разве ничего не собираешься печь? А вкусненькое? Взяли в осаду, подперли псом Сёмой, тот сел своей костлявой задницей мне на ногу и не слазит, а в глазах бесики голода пляшут. Сдалась легко, без сопротивления, поскребла по сусекам, а в сусеках был сыр, брынза и творог.
За основу взяла рецепт творожного теста http://www.liveinternet.ru/users/658348/post339713577/, легкой рукой внесла коррективы, начинку сотворила из брынзы и сыра, разноцветила зеленью.
За вечер вдвоем умяли, к ужину -- голубцам с пылу с жару -- даже не притронулись.
В выходной солнечный день ноябрь не так и ужасен; ходит след в след прирученным пёсиком, шкурка теплая, нос мокрый, лапы длинные, хвост бубликом, но в глаза загляни - мир опрокинутый.
Город сбросив змеиную шкуру, качается на горизонте близоруким маревом, плещется в теплых туманах, фыркает, брызжет солнечными бликами. Очаровывает, околдовывает, заманивает, нашептывает мускусом: иди ко мне, иди ко мне...
... ужасная чернь, а на часах только шестой. С каждым днем все холоднее и темнее, мерзну, грущу, застываю внутри парафиновой тоской. Ненавижу ноябрь, да и декабрь, впрочем, тоже, разве что в его второй половине, когда начинается эта приятная предновогодняя суета, немного отпускает, внутри теплеет и притихает ноющая боль по длинным дням, большому солнцу и бархатной истомленной ночи...
Больше морковного сока я люблю только томатный. Морковь, вообще, универсальный овощ -- и для салата, и для супа, и даже в выпечке хорош и к месту.
Сегодня с утра позвонила подруга, позвала в гости на девичник, а чтобы мальчики мои не скучали, испекла им быстрый морковный торт, про все на все час времени, затраты минимальные, цвет радостный, а душа поет.
Еще в прошлом ноябре порывалась написать про Лукьяновский некрополь, даже обещала. Прошел год, а все хожу на цыпочках, не зная с какой стороны подойти, писать обзор -- глупо, мелко и скучно, разбить описание по темам -- сухо, да и душа молчит. Целый год периодически крутила этот клубочек в руках, все пыталась найти конец нитки, чтобы потянуть, а дальше оно само поведет, проверено.
И тут конец ниточки взял, да и нашелся сам, буквально мистическим образом. "Никогда не поздно, никогда не рано, всё всегда случается вовремя" -- повторяла я в среду, возвращаясь домой затемно со своей маленькой городской экспедиции. А молодая Луна, еще совсем девочка -- тонкая, легкая, изящная только хитро улыбалась мне.
Чудеса начались по дороге на кладбище. Только выйдя на улицу из метро, я поняла, что, зачитавшись книгой, промахнулась со станцией назначения, вместо "Дорогожичи" вышла раньше -- на "Лукьяновской". Прогуляться полчаса неспешным шагом под бездонными небесами -- тихая, нежная, как октябрьское Солнце, радость. Листья на деревьях почти все облетели, и Город враз зазвучал, запел стройным многоголосьем крыш, окон, сандриков, маскаронов, мозаики и лепнины. И тут же его ритм подхватил индастриал, зарокотал шумно, загремел, забарабанил, и рванул ввысь вскинутой бровью: а разве мы шумели?
Гадать, конечно же, стоило вчера. Накрасить губы гуталином, выплеснуть расплавленный воск в тыквенный суп, хлопнуть красного винишка, закусить кунжутом, исполнить па-де-де, да и уснуть мертвым сном "утро не помнящего".
Но! Восполняем потери, тем более, что Луна благоволит, а пёс Сёма говорит "Гау-ав!", что в переводе на человеческий значит "Да!"
У меня в закромах есть чудесная книжка "A book of dog days and dog ways". Тому, кто хочет узнать, наконец-то, своего собаку-поводыря, говорю: сильвупле, дорогие гости, сильвупле! Дату и месяц рождения только не забудьте указать.
Наконец-то дожила до того дня, когда мужчины начали знакомиться со мной на кладбище.