(М. А. Булгаков)
Среди нынешних украинских музеев под открытым небом Переяславский первый в своем роде, так сказать, старшой, знаменитый киевский "Пирогово" и Ужгородский скансен были созданы, а во Львове и Черновцах -- восстановлены гораздо позже. И, если его матерью по праву рождения считается Сикорский, то отцом, идейным вдохновителем, был друг Михаила Ивановича, местный гидромелиоратор Ефрем Федотович Ищенко.
Случилось это в 1963 году, когда над древними 19 хуторами и 9 селами Переяславщины нависла беда: они шли под затопление водами будущего Каневского водохранилища, реализация очередного этапа плана строительства каскада Днепровских ГЭС была в активной фазе. Чтобы сохранить историю этих поселений, самобытную казацкую культуру и традиции, Сикорский решает создать музей, музей под открытым небом. Все гениальное -- просто, большое видится на расстоянии, а легкость форм при глубине содержания возможна только там, где живет твоя душа.
Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Земля, где нынче расположен музей, -- пятый участок, предложенный городскими властями Сикорскому. Татарская гора -- южный рубеж славянского града Переяслав-Русский, именно отсюда нападали в древности татары, именно через Татарскую гору пролегала дорога к Козинцам, Комаровке и другим древним поселениям, которые нынче скрыты водами чудного Днепра при тихой погоде, когда он вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои.
В общем, изначально было "нарезано" всего 5 га, теперь -- около 30 га. Конечно, это не гранд-размах "Пирогово" с его 120 га, но померяться есть чем: 300 объектов, из них 122 -- памятники народной архитектуры, 20 комплексов-дворов с домами, хозяйственными постройками и огородами (надеюсь, теперь вы понимаете, почему я говорила, что в один день там не обернуться), но самое важное -- практически все артефакты представлены оригиналами.
Ведь правда вы тоже замечали, что весной время течет быстрее, а дни, недели, складывающиеся в братцы-месяцы, отслеживаешь по цветочным часам. Не успела опомниться после зимы, а уже и май доцветает.
Ирис зацвел, еще чуть-чуть и снова лето.
Сто лет в обед, а я до сих пор помню дорожку в детский сад, настоящую стометровку ирисов. Зацветал ирис -- садик, давай до свидания!
Не успела трава заколоситься, а этим в синих робах дай покосить. Ироды, я же еще босиком не ходила, юбки не роняла, головой от хмеля любовного в травы не падала.
Май опомнился и вспомнил, что он -- главный на репетиции лета. Погоды сегодня с самого утра любовные, ветерок нежный, солнце ласковое, птицы поют заливисто, таволга оделась невестой в белую пену цветочных кружев, стоит в сочной траве горделиво, каштаны-великаны засыпают все вокруг конфетти из бледно-розового цвета. Вода в реке чистая, невозможно прозрачная, кипит у берега мелкой рыбой, а на глубине -- с моста видно -- у самого дня повисли большие кабаны жереха, стоят, что купцы после удачной ярмарки, животами качаются.
С утра сегодня тихо и благостно, ни шума, ни крика, народ после буйных праздников всласть отсыпается, только очумелые от весеннего клева рыбаки на берегу, сонные собачники на зеленых тропах, да первые пляжники, высыпавшие на прохладный песок редкими кучками и тянущие к солнцу бледные после зимы, как картофельные отростки, свои руки-ноги -- напитываются, набираются золотой живительной силы солнца.
Я же сегодня на спортивной площадке была атакована босым говорливым переростком-дуриком в нелепом одеянии, ему было жутко интересно, что и как, и хотел, почему-то именно от меня, все о физкультуре узнать. Только дома, обнаружив на себе майку шиворот-навыворот, поняла, почему ко мне пристал -- он во мне родную душу признал.
Ох, май, от тебя так легко сойти с ума!
Любимые любимую... с каждым годом все ближе и ближе...
Какая невозможно-дивная в своей усталой красоте бабушка Вани У. (а ей, на минуточку, тут, в "Белорусском вокзале", как и мне -- 41), но Папанов какой молодой! Слушаю их который год в этот день с плачем, и только сегодня поняла, что этот плач по загубленной войной молодости.
Ванька хорош, Нине есть чем гордиться.
А какие песни слушаете вы 9 Мая?
Жака Превера я узнала уже довольно взрослой барышней. Ну, как узнала, "Барбара" нежно любимого с детства Таривердиева оказалась не только Таривердиевской, вернее -- совсем не Таривердиевской. И да-да-да, не скрою, некоторое время в детстве я только и мечтала, что когда-то, когда вырасту, наконец-то, смогу стать Барбарой.
Знаете, я очень люблю петь, но 2 мая прошлого года мой голос пропал, порой мне казалось, что это -- надолго, а, может быть, и навсегда. Но, сегодня, 9 Мая, по старой доброй привычке включив утром Таривердиева, я на "Барбаре" нет, не запела, но начала потихоньку оживать голосовыми связками, проговаривая по памяти речитативом...
Забыла написать о главном. Дожди у нас тут идут, хорошие дожди, промочили весь Город насквозь. Так вот, бежать ранним субботним утром по мокрому песку вдоль великой реки под пение влюбленных птиц и дышать маем -- это лучше оргазма.
Где-то когда-то, на самом деле на излете октября 1899 года в Саратове, в многодетной семье евреев Хазиных, по жизненным обстоятельствам крещеных (отец был сыном кантониста, мать -- врач) родился очередной младшенький ребенок, по оказии -- девочка. Назвали Наденькой. С надеждой немалая семья тут же переехала в Киев, поселилась на Рейтарской. Оттуда Наденька и пошла в ученье -- женскую гимназию Аделаиды Жекулиной (урожденной Евреиновой), потому, что ученье -- свет, а Аделаида Е., которая назвалась Ж., в нем толк знала.
1 мая судьбоносного года 1919-го, когда одни власти уходили, а другие приходили в Город, уходили-приходили, приходили-уходили, при том неоднократно, порой по несколько раз в месяц, а то и в один день, Наденька в городском арт-кафе (как нынче это дело называют) под названием «Х. Л. А. М» (Х. -- художники, Л. -- литераторы, А. --- артисты, М. -- музыканты), в общем, в подвале отеля "Континенталь" (угол нынешнего Майдана и улицы Городецкого, то здание, что консерваториями кличут) в свои цветущие двадцать лет повстречала Осю. Ося по паспорту был Мандельштам.
А дальше, если вы немного в теме, то знаете и про Л. Ч. и про А. Х., но это -- про баб, а я, собственно, хотела этим начать про другое --- новый цикл про любовь. Любовь к Городу в воспоминаниях.
И, конечно же, первое слово дам Осипу. Так хочу! В его словах --
Практически три недели держала покалеченный большой палец левой руки в строгости, берегла. А вчера не выдержала, распустила узду, пошла в разнос, как оказалось, моя душа не смогла больше терпеть без борща, результатом -- четырехлитровая кастрюля. Семья, как бы, тоже сыта и желудками довольна, но ждет-не дождется пирогов. Кукусики мои к моей внезапной гастрономической беспомощности оказались совсем не приспособленцами, зато изобретательны в быту и прозвищами, нынче в нашем доме живу я и временно -- моя левая рука, с которой носятся как с писаной торбой, но я-то знаю, что хуже незваного гостя только внезапно радикально левый.
С Ольгой мы знакомы почти двадцать лет, с Элеонорой, ее мамой, значит, ненамного меньше. Помню, как она меня жарко приглашала поехать в Переяславский музей под открытым небом, чистосердечно заманивая пряником: лично познакомить с удивительной личностью -- Михаилом Ивановичем Сикорским, основателем музейного дела Переяслава (не для слова: под его руководством создано в небольшом городе, -- пусть и великим историей, но сколько таких городков на карте моей страны, -- больше двух десятков музеев), бессменным с 1951 по 2008 гг., на минуточку -- 57 лет (!), директором Переяславского скансена, человеком невероятной харизмы и великой преданности своему делу.
Но, знаете, по молодости все важное почему-то откладываешь на потом, по молодости, или, все же, по глупости лет, как-то по-другому расставляются приоритеты: вначале срочное, а важное -- успеется. В общем, не успелось, в 2011 за две недели до своего 88-летия Сикорский ушел из жизни. Но дело его живет, и лично мне, посетившей, наконец-то, в день мира, труда и мая Переяслав, искренне хотелось, чтобы дело Михаила Ивановича, не смотря на все наши государственные геморрои мозга, жило как можно дольше. И дело даже не в труде Сикорского, отдавшего всю свою долгую жизнь служению музейному делу, отрекшегося, как монах, от семьи и личной жизни, имевшего всю жизнь в своем гардеробе (пардон, за такие уж приземленные подробности) один поношенный костюм и истоптанные туфли, что часто ставилось ему в пику всякими надутыми начальниками на различных мероприятиях, которые посещал по делу службы нередко, дело не в том, что все свои честно заработанные деньги он вкладывал в пополнение музейного фонда, хотя, это тоже не так уж и мало, а дело в том, что отречься от истории своего народа, какая бы она не была, и нравится она сегодня живущим или вовсе не нравится, отречься от истории своих отцов и дедов, отречься от своего детства -- это, значит, отречься от себя.
Возможно, кто-то и готов, скорее, многие нынче уже готовы, а я вот нет, поэтому, и пишу, поэтому, и тщательно отбираю среди многий первомайский фотографий соль и хлеб, потому, что, если будет соль и хлеб -- будет и жизнь, а масло, знаете ли, добудем, притчу про лягушку и крынку молока, пожалуй, все знают.
А теперь, кому интересно, айда за мной в музей!
... май мой и только мой -- это я так тихо в себя кричу. Май, ночь, за окном дождь стеной, а птицы, просыпаясь, поют, поют, поют...
А я вместе с ними. Жить весной, слышать весну, чувствовать весну, отмывать себя от черного и скверного холода зимнего -- это такое неимоверное счастье, каждый год праздником который десяток лет.
Некоторые, правда, любят осень. Я бы, может быть, тоже ее полюбила, со временем, лет так через пятьдесят, полюбила бы искренне и взаправду, невитиевато, вместе с морщинами, скрипучими суставами, немыми и глухими адресами, по которым ни писем, ни звонков, ни приветов. Может быть...
Хотя, нет! Нам, детям января, один лишь токсикозный май люб. В нем тюльпаны с бахромой, пахнущие по-настоящему живой землей, а в небеса мы вот всегда успеем вознестись.
Играют в настольный теннис два на два: три девочки и мальчик, все в возрасте 11-12. Для понимания назовем их Он, Она, Подруга и Статистка. Он и Она играют командно, Подруга, как выясняется в процессе, обижена, что вместо Она ей по жребию досталась Статистка.
Она хороша, как может быть только хороша девочка 11-12 лет. Брюнетка, длинные, наполненные жизнью, волосы, забраны в конский хвост, когда подает шарик, хвост качается из стороны в сторону, как в замедленной съемке рекламы шампуня: "р-рразз-дв-ва, р-рразз-дв-ва"; высокий лоб, миндалевидные черничные глаза, аккуратный, чуть вздернутый носик, зубы ровные, белоснежные, никаких брекетов; ноги уже взяли высокий старт и соревнуются с волосами в своей привлекательности, еще немного, какой-то год-два, и будет ясно, чем вперед гордиться.
Подруга, конечно же, наоборот натурой. Такие, как Она, с самого детства, чуть ли на генетическом уровне, выбирают себе товарищей и всяких разных знакомиц противоположностью, так сказать, играют на контрастах. Подруга низенькая, по-детски еще пухленькая (хотя, не факт, что с салютом гормонов такой и останется), с ямочками на щечках, курносая, в жидком хвосте отращиваемых (судя по всему, нелегко, с трудом) тонких, но вьющихся волос, и с оттопыренными, как будто воздух испорчен вокруг навсегда, губками (то ли натура, то ли фасон такой -- я так и не разобрала).
Статистку описанием пропустим. Она в этой истории, действительно, оказалась эпизодом.
Он. Обычный мальчик 11-12 лет. Может быть, немного выше ростом своих сверстников, может быть, немного проворнее и активнее среднестатистичских одногодков. Похоже, что настольным теннисом занимается профессионально, или, по-крайней мере, упорно, в общем, хорошо, на уровне играет.
Играют в настольный теннис два на два. Она каждый раз то ли отбивая, то ли подавая, громко хохочет нервическим смехом. Статистка и Он молчаливы. Подруга злиться и говорит разные колкости, местами переходящие в гадости.
Она после бурного смеха и резвой перепалки словами с Подругой кричит довольно громко, даже мне на отдалении слышно: Ну я же не могу, играя, совсем с ним не разговаривать!
Подруга надтреснутым голосом вслед криком отвечает: Вика, что это ты сегодня какая-то нерная. -- Интонация при этом далеко не вопросительная.
Дальше события развиваются стремительно. Подруга бросает ракетку в песок и убегает к реке. Статистка испаряется, как лед в июле на городском асфальте, -- ни следа. Она принимает томный вид и неспеша идет к реке, туда, где обиженно маячит соляным столпом Подруга, предварительно хмыкнув и сделав в сторону мальчика конским хвостом "р-рразз-дв-ва". Вскоре возвращается. Дальше играют один на один. Играют легко и непринужденно, болтая.
Он, подавая шарик: Она что, обиделась?
Она, отбивая шарик: Откуда я знаю! Я не могу влезть в чужую голову.
Он молча отбивает шарик.
Она делает хвостом привычно "р-рразз-дв-ва, но шарик бьет резко: Я совсем не влезаю в чужую голову. Вот никогда не влезаю! И в твою не лезу... я не знаю, что ты там думаешь, да и не хочу знать, сколько ты будешь со мной гулять.
Шарик перелетая через теннисный стол, подпрыгивая, несется к реке. Он бросается вслед за ним, догоняет у реки. Там, у реки, Он и Подруга о чем-то коротко ссорятся. Подруга уходит. Он возвращается в игре.
Он, подавая шарик: Я, когда был в Мукачево, всех обыграл.
Она отбивает шарик молча.
Он бьет наотмашь: А ты умеешь играть в большой теннис?
Она: Конечно! А ты?
Он: Да!..
Некоторое время стучат по столу молча. И тут она делает фирменное своим хвостом "р-рразз-дв-ва" и произносит важное: В большом теннисе самое сложное -- это громко кричать, когда подаешь.
Субботу мы с псом Сёмой, как водится, начали с похода к селянам. После ночного дождика природе свежо и вольно, изумрудная трава колосится, вишни, яблони, груши, сирень и прочие цветики, обрызганные росой душистой, отплясывают над Городом лихой чардаш, буйствуют вовсю, как в последний раз.
На базаре, наконец-то, запахло разнотравьем, настоящим, свежим с грядки, все, как я люблю. Принесла домой мешок петрушки, кинзы, укропа, щавеля и шпината, прихватила розовощекой редиски, теперь у меня на кухне настоящий май. Традиционно взяла творога у молочницы Ларисы, без него жизнь скучна, да прихватила последней тыквы -- наварю ее вареньем с апельсинами, а то что-то за эту зиму все мои, не такие уж и малые запасы, разлетелись до остатков.
Из юннатского. Зацвел грецкий орех. Бабы на базаре секрет рассказали: если кто сорвет и сохранит первый цвет ореха, то будет ему на Ивана Купала счастье в виде клада. Не сорвала, счастье у меня и так есть -- свое, живое и подвижное, а чужого груза мне на надо.
По возвращению домой пошла читать про грецкий орех, нашла миленькую легенду.
Дочь греческого царя Кария была возлюбленной бога Диониса, но случилось несчастье и девушка умерла. Тогда Дионис превратил ее в ореховое дерево, а Артемида принесла печальную весть Карию и повелела построить храм в свою честь. Колонны храма сделали из деревьев в форме молодой женщины и назвали кариатидами, то есть нимфами грецкого ореха. (с)
У нас тут пусть и не Греция, но свои прелестницы с грудью тугой, как грецкий орех, тоже имеются. Отец "киевского ренессанса" Андрей Кондратьевич Краусс, похоже, довольно неплохо знал в них толк.
К слову, в продолжение темы лечебных спиртовых настоек моей бабушки. Лечебной настойкой номер два у нее был зеленый грецкий орех, лекарство имело ограничения 16+ и выдавалось дозировано по ореху всем страждущим красивым названием, но чертовски неуправляемым, как любовь, патологическим состоянием "диарея".