В застывшем на одной ноге предзимье мой окружающий мир мало помалу остывает, слюдянеет и все больше напоминает межгалактическое пространство, где то тут, то там еле-еле уловимо в навалившейся вечной темноте ощущается то ли шевеление жизни, то ли ее артефакты.
Сегодня по дороге домой зашла на базар за солеными огурцами на винегрет, а ушла с инопланетной римской капустой, которую несколько лет в свои глаза не встречала. Шла домой и повторяла: романеско, романеско... забавные порой и такие непередаваемые эти ретро-ассоциативные ощущения.
А у нас тут, к слову, который нескончаемый день настоящий -брь во всей хмурой красоте: серь и дождь с порывчастым ветром перманентно лупят по затылочку. Окуклилась в форменную куртейку системы "домик на ножках", взяла фельдшера Витьку с чемоданами, загрузились в тыкву-карету, да и поехали, рассекая лужи, спасать вековую практически девочку.
Но погоды зверские, дождь крепчает и крепчает, ветер дует и воет, даже тридцатилетний резвый Витька старым высохшим хреном начал ворчать: "Сто лет в обед, а она все на голову жалуется!" А я, как та собачка пожившая и повидавшая, только из своей конуры-капюшона тихо погавкивала: На голову жалуется -- значит голова есть! А то, что "сто лет в обед" тебя раздражает, так это, поверь мне на слово, милок, только от молодецкой зависти, потому, что знаешь, что тебе так не жить. Витька, конечно, пытался еще что-то бухтеть, но я плохо стала с возрастом слышать белые шумы в своей будке.
Приехали. Сразу, тут же, в пелене дождя нашли и дом, и подъезд, и девочку девяносто девяти лет на втором этаже сохранную, при памяти и в юморе, у открытого окна подле письменного стола, на котором томик Большой советской энциклопедии в окружении кроссвордов. Витька, конечно, от такого свежего не по годам вида девочки немного охренел, но а я осчастливилась свежей, незамутненной радостью. Люблю, вот просто обожаю, когда дежурство в стране волшебной ОЗ на исходе глухого ноября начинается так оптимистически -- хорошая примета! Совсем иное настроение, когда первым случается жмурик или потенциальный паралитик под колесами любви.
Определили у пациентки чуть повышенное давление и тоску по солнечным дням и резвым ногам. Полечили больше словом, чем уколом шприцом-зонтиком. Собираемся уходить, уже прощаемся.
--Девочка, сколько мне осталось жить? -- Девочка -- это, похоже, обращение ко мне, потому, что кроме меня женского пола в комнате только кошка.
-- Простите, боюсь показаться ехидной, но этот вопрос точно девочки девочкам не задают.
-- Ох, простите меня великодушно, доктор! -- начинает улыбаться. -- Но, все же, сколько мне осталось?
-- Полагаю, что достаточно. Вы еще успеете разгадать все свои кроссворды.
-- Спасибо! -- озаряется солнечной улыбкой ее лицо. -- Кроссворды -- это то, что держит меня на этом свете.
Я сегодня вся в чёрном-пречёрном, только губы красные, потому, что в театр на премьеру "Мышеловки" иду. Странно было бы детектив смотреть в весёленьком, а в красном -- опасно.
Светлое начало
(Она – около пятидесяти, носит на лице татуированные брови, брюнетку типа Кармен на голове, а в одежде предпочитает драму, он – немного ее старше, лет на пять, по рассказам ревнивец; вместе чуть больше десяти лет, у обоих это второй брак.)
– Муж уже давно упрашивает меня перекраситься в блондинку, ведь, когда мы с ним познакомились, я блондинкой была, правда, крашенной, а так от природы у меня русый цвет. Но мне так всего этого не хочется! Как представлю, что придется всю эту краску из волос вымывать, потом красится, красится, красится… опять же, эта безжизненная белая мочалка на голове. Короче, нет-нет-нет… И тут он мне как-то вечером говорит: "Если ты категорично не хочешь краситься в блонд, то перекрашусь я!" Я то думала, что это шутка, а оказалось – нет. Возвращаюсь на следующий день с работы, а на пороге дома меня встречает муж, покрашенный под Борю Моисеева, я тут же, не сходя с места, упала от полученного стресса. Пока у него свои волосы не отросли, пока он этот блонд не смыл, не могла на него смотреть, до чего же было противно.
Тёмное начало
Показывает, переснятую на телефон, старую черно-белую фотографию молоденькой женщины с надменным взглядом в модной прической тех лет "Бабетта идет на войну". –"Это моя мама". – "Очень красивая!" – не лукавя, отвечаю ей. – Она у меня очень жесткая, в детстве о том, чтобы я ее ослушалась, не было и речи, как мама сказала, так тому и быть. Помню, накануне выпускного школьного вечера повела она меня к соседке, по совместительству своей лучшей подруге, делать укладку. Конечно, никто моего мнения не спросил. А волосы у меня всегда были длинные, как и сейчас. И вот они вдвоем, в четыре руки, всю эту мою длинноволосую красоту мыли-намывали пивом, укладывали в гору сиропом сахарным. Ну, что сказать, глянула я в зеркало и обомлела, но делать нечего, так и пошла. В школе на торжественной части стала в последний ряд, спряталась, прислонилась к стеночке, стою. И тут вызывают меня для вручения аттестата, я тык-мык, а оторваться от стенки не могу, прилипла горой из волос.
И сколько б не твердил мудрец Осени, что всякому городу возрасту -- нрав и права, она, как истинная женщина, только хохочет: Кто старуха? Я старуха? Это ты еще не видел моей старшей сестры Зимы. Нет, и не проси, все давно уже решено, я еду к Черторою на бал межвременья.
Нарядилась в самое лучшее -- пестрое пышное платье, расшитое сусальным золотом, шеи морщины прикрыла рябиновыми бусами, в глаза линзы волшебной сини, на голову шляпку с вуалью из тончайшей паутины -- и вуаля!
Там, на балу, и встретила этого пройдоху-альфонса Ветра. Разрумянилась, как девица, разошлась буйно: Эх, живем только один раз! Пела, плясала, дико хохотала, пила вино молодое из рога оленя, что он, знай, этот чёрт молодой подносил. Вечное счастье было так близко, но закончилось в две недели вместе с припасенным на смерть золотишком.
"Агрессивность. Эта присущая большинству видов животных настырность служит основой самых разнообразных внутривидовых структур. Суть агрессивности в том, что при общении каждая особь стремится занять по отношению к другим более высокое, доминантное положение. Выяснение отношений приводит к самоорганизации группы в иерархическую лестницу, или пирамиду, с доминантами наверху. У обладающих агрессивностью видов при увеличении плотности популяции или уменьшении емкости среды агрессивные стычки усиливаются опережающим темпом и служат важным сигналом о неблагополучии."
"Человек не просто вид с агрессивным поведением, а один из самых агрессивных видов. [...] Человеку свойственно создавать и самые сложные иерархические структуры. Ведь тоталитарные системы – от банды до государства – это как раз иерархические системы в чистом виде. Они самособираются, стоит дать волю инстинктивным программам. Как бы ни были тоталитарные системы сложны внешне, с точки зрения биолога, они самые примитивные. Чтобы они самособрались и подмяли под себя всю популяцию, не нужно гениальных организаторов – с этой задачей запросто справляются обычные «паханы», «гориллы» и «фюреры».
При увеличении плотности у всех видов агрессивные стычки учащаются многократно. Возникает субъективное ощущение, что «нас что-то слишком много» и «тут кто-то лишний». Это ощущение опережает действительный рост плотности, выступает как предваряющий сигнал. В популяции увеличивается доля животных, попавших в состояние стресса и неврозов. Такие долго не живут и чаще всего не размножаются.
Сигнал "тут кто-то лишний" запускает имеющуюся почти у всех видов и служащую многим целям программу "найди своих и отделись от чужих; вместе со своими прогони чужих".
В благополучной обстановке люди обычно относятся к <ненашим> мирно, часто проявляют интерес, а иногда и симпатии, гостеприимство. Но соберите детей в школу – и через несколько дней одноклассники – свои, а параллельный класс – чужие. Скучьте их, собрав из нескольких городов, в летнем лагере или (более старших) в казарме – и они тотчас разделятся по признаку землячества, о котором вчера еще и не думали. Распадаться на "своих" и "чужих" мы можем по расам, национальности, языку, религии, классам, занятию, взглядам, цвету волос, одежде – все годится, только скучьте нас или лишите благополучия. Группа или популяция вскипает неприязнью к "чужим", может проснуться ненависть, проявиться неслыханная жестокость. Прогнать "чужих" кажется мало, даже просто убить их мало. С древности до нашего дня свидетели отмечают, что вызванные политическими причинами войны с действительно чужими, например с другим государством, сохраняют какое-то подобие гуманности, не сопровождаются такой жестокостью, как братоубийственные внутрипопуляционные взрывы."
( В. Дольник "Непослушное дитя биосферы")
... припозднившимся вечером перемещались со старшеньким попутным ветром домой из уютной коробочки-шкатулки с концерта "мы с тобой одной крови, ты и я", практически летели двумя легкокрылыми птицами на одном крыле, помахивая радостно хвостиками. А в небе, освещенном маслянисто-керосиновым заревом Города, бродили грустными бездомными собачками кучевые облака -- лохматые, шерстью всколоченные, давно нестриженные ветром, то тут, то там у них в шерсти проступали тусклым светом далекие и холодные репейники-звезды; так и хотелось дотянуться до них рукой, приласкать, согреть, почесать и вычесать.
Уже возле дома заприметила впереди вышагивающего чинно эрдельтерьера Рики -- старинного дружочка нашего с псом Семёном, подписывающего важно то тут, то там размашистым росчерком письма дворовых кустиков, с такой, знаете, ленивцей бывалого борца, буревестника революции, как и полагается писателям-кобелям, умудренным опытом, но еще в расцвете жизненных сил. Ну чисто Горький Максим в Саарове. Нет, не усами, а настроением.
А с Рики у нас есть своя история. Если кратко, то познакомились мы случайно, внезапно, как это бывает, когда у хозяев собаки одного возраста. Щенку Сёме на тот момент было где-то месяцев четыре-пять, Рику, соответственно, на месяц меньше. Познакомились, задружились, и дальше вместе на склонах канала росли в большом и кучном прайде. Потом кобели выросли, раздружились, разошлись своими путями-дорогами, но при встрече, конечно, в друг друге признавали своего, родню. Но собачьи взаимоотношения -- это собачьи, типично животные отношения, но завсегда еще есть и параллельная линия "человек собаке друг". Так вот, Рики меня всегда признавал лепшим другом, и к счастью до сих пор признает остро взахлеб. Таня, его хозяйка, не раз говорила, что так оголтело он привечает только меня. Странно, если было бы иначе. Кто еще из соседей при встрече с энерджайзером Рики весом в четверть центнера и с лапами, легко ложащимися на грудь, будет бодро кричать: "Ри-кии, это ты? Иди быстро ко мне, ко мне иди, будем обниматься!"
Так вот, идем, в смысле летим, мы со старшеньким позавчера домой, а впереди приближается курчавая задница Рики. И надо же было мне сказать этой заднице: "Ри-кии, иди быстро ко мне, ко мне иди, будем обниматься!"
Если вы никогда не разговаривали с собачьей задницей, то сразу предупреждаю: это -- опасно! И подобные эксперименты, вряд ли, стоит проводить на собаках, с которыми вы мало знакомы, особенно, если вы при звездах в парадном вечернем.
А ну да... я кричу... Рики внезапно, как шизофреник, делает стойку (лапы полуприседом, дрожат, уши в стойку: "Что это? Кто это? Какая сегодня галлюцинация со мной говорит?"), но потом, таки, догадывается оглянуться назад: Ба! Так знакомые все лица!
И тут же лапами на грудь, а языком в морду: и кто тут обещал обниматься! Так что позавчерашнюю программу "мы с тобой одной крови, ты и я" будем считать, что выполнила я на все сто с хвостиком процентов.
Вечером пятницы, стоя с товаром в очереди к кассе гипермаркета, моментально, с одного только взгляда на корзину, сразу все понимаешь про то, что у кого прописано жизненным опытом в слогане "Пятница! Пойти во все тяжкие." У меня, если что, это девка-селёдка, квашеные баклажаны и гречневый багет.
Пока топала домой под вечерним ноябрьским небом, душа пела в предвкушении вкушения, подняла очи и от картины небес охмелела -- низкие тучи безобразного вида немытого сто веков окна расступились и показался мигом предзимний перванш, а потом в глазах резко потемнело. "Авалия, челт..." -- сказал ангел в красной шапочке с помпоном, столкнувшийся со мной на своем самокате прямым ударом лоб в живот на вечерней дороге пятничной жизни.
Это цитата сообщения Эзоп Оригинальное сообщение
объявление
Меняю пятницу тринадцатого на тринадцать пятниц на неделе.
Срочно!
Деньги, вредные привычки и недвижимость не предлагать, только хардкор.
В общем, все мы нервные немножко. И, если мне благодаря нордическому характеру Штирлица (да, соционика им меня пригвоздила), еще удается держать себя в узде в общественном транспорте типа метро на проявление людской агрессии (хорошая книга еще никогда не подводила), то что прикажете делать с идиосинкразией на барышень и дам с взлохмаченными длинными волосами, которые так и лезут в лицо аллергеном?
Пока обхожусь вежливой просьбой перебросить лохматую красоту со спины наперед, на плечо, если в тесноте не получается принять более-менее приятную для комфорта позу, и даже вроде как получается, но знаете: та-аак отвлекает от чтения!
Есть совет? Ездить на такси или на собственном автомобиле не рассматривается, ходить пешком тоже.
У Паустовского, если кто помнит, есть дивной мелодии рассказ "Желтый свет". Ежегодно перед уходом в зиму, вот уже больше десятка лет как, я перечитываю его молитвой, каждое слово перебираю, как четки. И каждый раз, повторяя знакомый до боли текст, я открываю для себя новое, неизведанное, потаенное знаниями, новыми знаниями о себе.
В последний раз это было вчера. Вчерашней поздней ночью или ранним утром -- неважно! Каждый раз в оглохшем и онемевшем ноябре мои дни и ночи сливаются в одно марево, варятся одним густым черно-белым с пеной ржавчины варевом до новогодней ночи января, когда под бой курантов на двенадцатый "бах!" все чары враз падают, падают разбиваясь о новое годоисчисление на сто тысяч льдинок.
Ненавижу ноябрь с листопада до Ёлки. Но с каждым годом все больше примиряюсь и приноравливаюсь, укрощаюсь, взращиваю в себе смирение...
"Я изучал осень упорно и долго. Для того чтобы, увидеть по-настоящему, надо убедить себя, что ты видишь это впервые в жизни. Так было и с осенью. Я уверил себя, что эта осень первая и последняя в моей жизни. Это помогло мне пристальнее всмотреться в нее и увидеть многое, чего я не видел раньше, когда осени проходили, не оставляя никакого следа, кроме памяти о слякоти и мокрых московских крышах." (К. Паустовский "Желтый свет").
Ненавижу ноябрь, не хочу, но уже могу. Уже могу видеть, слышать, петь душой, пусть и тихо, тихо той душой, что нынче схоронилась под мокрым от слез черным небом в коробочке-шкатулке. А шкатулка в этот раз дивно хороша и музыка в ней вечная.
Но ноябрь, как и прежде, остро ненавижу, не хочу я этот ваш ноябрь -- ни ложкой, ни капельно. Видать, и умереть при случае, таки, придется в дни -брь, в эти самые темные и сквозные дни глухого и затяжного ноябрьского противостояния.
Сегодня обнаружила у своего великовозрастного деточки в соц.сети статус "поник в своем здравии". Чертов ноябрь, чертова хмурь, даже молодых косит.
Странно, конечно, что мужчине, с которым я связала свою судьбу еще в прошлом веке, сегодняшний пароль "Мишель Легран" ничего не сказал. Внезапно остро-странно. Я даже подсказкой напела ему в телефонную трубку на правое ухо из "Шербурских зонтиков", вот это: ла-ла-лаа-ла-ла-ла-ла-ла-лаа-ла-лааа". Глухо!
Вот и пусть! Пусть и дальше глохнет. А я в своих музыкальных любовных пристрастиях детства очень тверда. Выкупила на 14 декабря один билетик в тот же ряд и на то же место (как будто он специально меня ждал), где встречала Кокера Джо. И я знаю, верю, что он (билет) меня специально ждал, как и верю в то, что Легран Мишка специально ко мне едет.
Ну а вы, мои дорогие горожане, вдруг еще помните, вдруг еще любите, и не только вот это из глубокого детства "ла-ла-лаа-ла-ла-ла-ла-лаа-ла-лааа", но и музыку ветра любви, то спешите услышать в уши. Думаю, такая оказия в другой раз, вряд ли, представится, Легран-то к нам едет с прощальной, прощальной нашего детства, где не только деревья были большие, но и наши родители были моложе нас вместе взятых.
А Муслим был остро любим лучшей половиной страны -- женской, страны, которой давно уже на карте нет.
Но и нас с вами тех давно уже нет. Зато музыка вечна...