Грипп распростерся, разнуздался, косит народ не по-детски, укладывает вялыми тряпочками в штабеля. Сегодня на дежурстве побили рекорд по вызовам, с гравицаппы практически не слазили, пили чай на ходу. Уже во второй половине дня, наконец-то, между подворовыми обходами на пару минуточек пересеклись с Валечкой. "Что ж это такое? -- говорит Валечка. -- Даже поговорить некогда!" Поговорить-то некогда, а вот посмеяться в компании дружочков до колик от Валичкиного задорного -- это мы всегда успеваем.
В районе появилась новая хронь. Фертильного возраста, активна, бодра, тревожна, баб презирает, как класс, а вот мужчин из страны волшебной ОЗ обожает, состоит на учете в ПНД, все соответственно классике жанра: вызывает регулярно, систематически, внутренним будильником лихо заведена на лунные циклы, да и время встречи назначает в самое-то время -- между часом и тремя ночи.
Накануне, за три дня до полнолуния, выехали к ней наши мужики, причина к вызову хронически-привычная -- "Задыхается" (поди ж ты, от переполняющей нежности). Оказалось, что задыхаться пришлось нашим, когда удирали с вызова, а она их догоняла с тарелкой наперевес и ложкой в правой руке: "Мальчики, вы куда? Я же для вас фруктовый салат приготовила..."
А вчера, практически в самый канун полнолуния, у нее что-то там в циркадных циклах сбилось, наложилось -- вызвала днем. Выехал наш Славик. Славик -- это, конечно, отдельная история, но кольцо-то она только ему посмела на палец одеть со словами "Вы -- врач от Бога, не откажите, не обидьте, возьмите сей скромный дар!" В общем, пока наш Славик, цацколюбитель, павлиний хвост пушил и хвастался перед честным народом кольцом-пауком со стразиками на две фаланги безымянного пальца левой руки (народ тихо в кулак ржал), эта дура повела себя не дурой, и тут же звякнула в полицию: "Меня скорая немощь обокрала. Унесла самое драгоценное -- талисман женских надежд". Конечно же, тут же, после сигнала Славик немедленно, безотлагательно, поехал это кольцо арх-бижутерии возвращать. Вернул, как будто все замял, но смех коллег -- не паутина, веником не смахнешь.
Если в этом Городе верить в сказку, то она с тобой всегда случается. По дороге на джаз набрела на хоббичью нору, за сущие копейки (примерно 25 долларов) стала хозяйкой собрания сочинений Чуковского в 6 томах (1965-1969 гг.), Куприна в 9 томах (1964-1965 гг.) и Чехова в 12 томах (1954 г.), а вот "Жизнеописание Михаила Булгакова" Чудаковой эльфы мне в честь праздника подарили.
Это цитата сообщения lj_la_gatta_ciara Оригинальное сообщение
Что и как едят в "Аббатстве Даунтон".
- Во всяком случае, не мы. Федюнчик, а там что такое?
- А! Почки заячьи верченые, головы щучьи с чесноком, икра черная, красная... Да, заморская икра - баклажанная!".
Цитата из фильма "Иван Васильевич меняет профессию"
Закончились новогодние праздники и, надеюсь, вы уже в состоянии смотреть на обильную пищу - потому что сегодня я хочу вам рассказать про еще одну интересную профессию в кино – фуд-стилист, т.е., стилист еды.
Задумывались ли вы: а что едят актеры в кадре? Если это современная картина, то тут все не так уж и сложно, еда покупается в магазине или заказывается в ресторане. Ну а если это – костюмная драма? В моей практике, для этой цели приглашался повар, который из простых и дешевых продуктов создавал роскошные композиции, правда, предупреждал, что можно есть, а что будет только радовать глаз.
Торт, подготовленный к съемкам в сериале "Аббатство Даунтон".
Вот и дожили до старого нового года и до старого нового счастья. День растет и ширится, холода скоро отступят, весна обязательно во всей зеленой красе распустится, а я напоминаю, что песочник на грядущий сезон нужно шить в середине января.
В этом сезоне, как никогда, будет актуальный желтый в пчелках.
Кто заинтересовался моделью, выкройку может найти в ленте друзей друзей.
За окном льет дождь, настроение хмурое. Еще и местные бабы, завидев, пристают с просьбой потрогать мою левую грудь. Нет, я понимаю, что она у меня сегодня красоты неземной, но сил на вежливые слова все меньше и меньше.
Последние дни вокруг меня так много говорили про "Лобстер", что я его вчера, таки, отсмотрела. Натужно. Еле-еле осилила, как говорится на характер. Жаль, конечно, потраченного времени, но этот минус компенсирован саундтреком, открытием для себя нового имени -- Данаи Стратигопулу.
Зима вчера на Город лопатами накидывала снег. Все тонуло в белом и пушистом, только не мы -- команда-банда, закаленная в первоянварских морозах. С раннего утра попытались взять квест "Антимузей" на грудь -- не подняли, зато, Музей игрушки утолил нашу печаль и напрочь развеял грусть. Детство, золотое, дорогое, снова здравствуй! И ты, милая Варенька, здравствуй! Ведь в тебе я сегодня неожиданно признала свое альтер-эго. Надеюсь, что завтра, когда соберусь ехать кататься на северных собачках, я ни за что не забуду надеть теплые штанишки, потому, что в этих погодах, дорогая Варенька, мы с тобой без теплых штанишек обе дуры две.
Морозы только попугали сухим треском, да и отступили с прибытием снега. Второй день каких-то минус семь-восемь, но дикая влажность и, вывязанная крючком из туманности, густая, увесисто-провисшая сетка неба, а в ее проплешину вместо брызжущего молодой силой новорожденного Солнца уныло глядит какой-то старорежимный блёклый пятак, давным-давно закатившийся под тяжеленный шкаф, и нечаянно найденный в процессе смены хозяев-сезонов.
«Шесть сорок!» – поет мой будильник. – «Шесть пятьдесят… Семь…» – На «семь тридцать» уже ором кричит: «Тебе срочно пора вставать!» На семь сорок неожиданно смягчается: «Ладно-ладно, поспи-поспи, посплю заодно и я всласть».
В полдень на улице людно, на собачьих тропах не протолкнуться. Вот королевский пудель – белый, большой не стриженным – важно вывел хозяина, по-царски не спешит, ждет, когда помятый со сна хозяин подкурит свою первую утреннюю сигарету, не торопясь затянется сладко, выпустит в низкое небо кольцо и еще одно, и тут же, как рванет его в одинокую кучу снега (спасибо, водитель снегоуборочной машины постарался): Эй ты, соня, давай уже валяться! След в след за ним торопиться самоед, этот не церемониться, какие могут быть церемонии со снегом! А дальше к куче мале скачет лабрадор чернее черного и брат его золотистый ретривер, и пойнтер, и ушастый спаниель, и хвостатая такса, и комочек энергии джек рассел терьер. Только бабушки стоят кучно в сторонке осуждающе, нервно натягивая поводки. «Мася, не нервничай!» – надрывно кричит та, что в лохматой песцовой шапке, нахлобученной на древний пуховый платок, как нетающие снега на гору Эверест. – «Мася, я тебя убедительно прошу: не нервничай!». А толстый Мася не слышит, у Маси давно уже уши торчком, хвост бубликом, задние лапы приняли позицию толчковых, передние – неистово воздух молотят: еще, еще, еще чуть-чуть поднажать и собачье счастье опрокинет на голову безудержное веселье. «Кульбиту не быть!» – говорит туго натянутый поводок, «Как тебе не стыдно!» – выносит приговор хозяйка.
Беговая тропа вдоль реки в этот зимний полдень полна летящих задором разноцветных возрастом детишек. Ну, чисто конфетти, что летит навстречу ветру! Кто на санках, кто на ледянках, самые смелые – снимают с горок тонкий слой снега до промерзлой черноты пятой точкой. «Костик! Ко-оостик!» – кричит где-то с горы, как с небес, строгая женщина в красном мальчику в шапке с помпоном, валяющемуся в приступе смеха у кромки льда со своей ледянкой. – «Срочно встал и поднялся ко мне!» – «Ну, ма-аа!» – просительно отвечает малыш. – «Я кому сказала!» Тот, кому сказали, поднимается, вяло бредет под горку, таща за собой на веревке поникшую ледянку, на половине пути делает «Алей-ап!» и, упав на санки плашмя, с улюлюканьем скатывается вниз. «Вот я к тебе сейчас доберусь!» – догоняет меня по ветру красное эхо.
А я, как тот мальчишка, солнечно хохоча, убегаю, возвращаясь, и возвращаюсь, убегая, потому, что шалопайка-Зима по секрету и мне в оба уха насвистала волшебный мотив: «Э-эй, забей, не отвлекайся!»
На финише меня встречают пингвины. Не успела река стать, а они уже тут как тут. И неважно, что ныне сводки МЧС чуть ли не каждый день пополняются выловленными из пучин Борисфена кадаверами, вот вчера, к примеру, у нас тут рядом – на канале поймали двух холодных с вечным льдом в глазах, но любителям зимней рыбалки все нипочем, ведь они – люди без страха и упрека.
Да и по большому счету, все, кто в этом зимнем мире продолжает жить наружу, а не впадает в спячку, это – люди без страха и упрека. Но, весна, таки, идет, я уже слышу ее неторопливые шаги – шаги моей традиционной утки а-ля по-пекински на Рождественский ужин (полтора суток на маринование, шесть часов приготовления, блинчики обязательные, а на завтрак следующего дня, конечно же, будет подано сладкое – оставшаяся от нее холодная грудка, тонко нарезанная, на свежем с пылу с жару домашнем багете под черный-пречерный горький кофе и большой чайник чая с медом).
Короче, люди, время просыпаться!
За моим окном с каждым днем крепчает север, и пусть и без сугробов, но Мара очень старается – колотит морозами. А проза жизни, как всегда, одна: тот, кто при декабрьских плюсах на Мару молился и кричал задорно «Пли!», нынче отсиживается в уютном домашнем окопе под ёлочкой, на улицу даже нос не кажет, а вот расплачиваться за щедроты приходится нам – птицам весенней любви.
Вышла сегодня ехать на работу в образе то ли зрелой барыньки, то ли купчихи: теплая шуба-дуба фигуру крадущая, платок на голову повязанный «замужем давно и не подходи», правда, губы вырисовались красиво, потому, что ярко-красным напомажены. Вышла – и раз: щеки морозным девичьим румянцем горят, все мимические морщины враз выровнялись и лицо застыло гладью заиндевелой. Так и вплыла в метро богемским стеклом. А там, однако, живенько: толкаются, стукаются, только и гляди – могут уронить, разбить, расколоть на тысячу мелких искристых, потом ни один клей не склеит.
Как-то приспособилась, втиснулась в своей шубе-дубе, пытаюсь целиком сохраниться, не рассыпаться, не расколоться до конечной пути, и тут же чую – вот та коробочка с новогодними стеклянными игрушками, аккуратно завернутыми в вату, что однажды летом в моем детстве нашел в нашей каморке соседский внучок Толечка, и молоточком нежно в хлам поколотил – это я.
Правда, Толечка и его молоточек за эти десятилетия, как и следует приветам из далекого детства, выросли, повзрослели, отрастили щетину и приобрели перегар с запахом прошлогодних дрожжей.
У меня есть традиция: без страха и упрека готовить на новогодний стол одно блюдо дебютом, получится – пойдет на стол, не получится – не беда, голодным без него, уж точно, никто не останется.
В этом году это был рийет (паштет по-нашему) из скумбрии. Традиционно рийет готовят из мяса свинины или птицы (типа утки, гуся) с добавлением пряностей посредством долгой термической обработки, но не худосочная рыба, как оказалась, для него тоже дивно хороша. Особенностью такого паштета является специальная небрежность в измельчении, никакого пюреобразного состояния, только видимые мышечные волокна, при этом паштет должен быть мягким и таять во рту, ничего лучше, как назвать это "неприкрытой грубой нежностью" я не придумала. Так вот, если с мясом нужны кулинарные навыки и время повозиться, смягчить его, но не переварить, а сделать именно грубо-нежным, то с рыбой все намного проще.
Короче, дебют удался, всем пришелся по вкусу, однозначно рийету из скумбрии на моем столе и впредь быть желанным гостем. Картинки, увы, сегодня нет (не до картинок 31 декабря было), но я спешу поделиться рецептом. Вдруг кто любит рыбу скумбрию, как люблю ее я, и в этой череде праздников возьмет, да и захочет приготовить рийет, тем более что там возни – ерунда, а вкус достойный.
Бодра, весела и наполнена счастьем переливающимся и искристым, счастьем жить-быть. Впервые не ощущаю ни страха, ни оторопи, ни сомнений в начале своего нового личного годового пути, это неожиданное, но очень приятное чувство. Хочется надеяться, что это, все же, не ёлочная эйфория, не невыметенное из головы декабрьское маскарадное конфетти Цили, а действительно, наконец-то, осуществившейся переход моего количества в качество, и возможно первые всходы мудрости – принятия мира и себя в этом мире согласием.
Сняв платье Цили Кауфман, стремительно возвращаюсь к будням Цинички. Первая пробежка в новом году далась на удивление легко, не смотря на мороз под двадцать. Потому, что солнце, потому, что день прибывает, потому, что для бега не бывает плохой погоды, а бывает только неправильная одежда и лень.
Это цитата сообщения Эзоп Оригинальное сообщение
сотворение мира
Человек устроен подобно Богу. Он творит мир вокруг себя. И как семь с лишним тысяч лет назад, задолго до радиоуглеродного анализа, так и сейчас мы рождаем свой мир словом.
Адам давал имена животным и вещам. Поэты дают имена своим чувствам. Наташа
Циничка создаёт мир своих ощущений, каждый день, не один год, не распыляясь на полунамёки и недосказанности, она всё называет по имени: даже там, где правда прячется за личиной идеологии, а истерикой прикрывают безответственность, она сохраняет себя. Наташа идёт по тонким иглам бытия, красивая, быстрая, чуткая, живая как огонь, и как пламя женственная.
Если бы она родилась в другой день, его следовало бы переименовать в первый день года. День, когда начинается мир Наташи, мир, в котором есть место для каждого из нас.
С днём рождения, друг!
Пока пекла на завтрак последний пирожок года, пошел белый и пушистый снег. Потом была привычная предпраздничная суета и беготня, готовка и все такое. А потом я расплакалась, потому, что смеркается, а ёлка еще не горит, и от себя чего-то грустно, но потом за мной заехали девочки, и вот сейчас мы тут потихоньку накрываем стол и уютно проводим премедикацию нового года.
И я надеюсь, вы меня простите, что пять декабрьских стихов я прочту не сегодня, а немного позже, очень не хочется делать это на бегу. Зато на бегу у меня неплохо получается всякая чепуха, как этот пирожок последнего нового дня старого года.
А вы проводите премедикацию Нового года?
В фейерверке последних годовых дней, улетающих за горизонт разноцветными конфетти, очень много суеты и так мало тишины для проникновенного тихого слова, того слова, которое следовало бы мне здесь сказать о Серёже. О его целостности и подлинной честности в отношениях с миром, о музыке слога не губами, помыкающими словами, а горящим сердцем и добрым взглядом, щедрой душой, в которой каждому найдется теплое место, об его алхимии Эзопова языка, в котором и горькая нежность, и полыхающая страсть, и хлеб наш насущный. Судьба его наградила очень редким даром – даром светотени, о котором Осип Мандельштам пронзительно написал: «Как светотени мученик Рембрандт». О таких как 
Эзоп стоит говорить не в громкой суете, а в пронзительной тишине, дабы каждый услышал.
Читая ее, мне хочется счастливо жмуриться и улыбаться. Как улыбаешься первой зелени, проклюнувшейся после долгой зимы в проталинах снега, веселой капели, высокому ясному небу, свежему ветру, майскому ливню, изумруду шелковой травы, пению утренних птиц в открытое окно, первым летним ягодам и спелой, соком текущей по рукам, вишне, августовским бархатно-теплым звездным ночам, краснобоким яблокам, гнущим ветки к земле, желтому октябрьскому свету, пушистому снегу; как улыбаешься, ходя завороженной, по ярмарке мастеров или в мастерской художника, в путешествиях, в дороге, что задорной лентой стелется тебе под ноги, умелым рукам и живому взгляду; как улыбаешься, когда, наконец-то, мертвую декабрьскую темень разрезает первый луч нарождающегося Солнца, и жизнь, сделав первый вздох, теплеет.
Если стихия – то воздух, если цветок – то эдельвейс, если напиток – то родниковая вода, если цвет – то исключительно радуга, если имя – Катя. Кто еще не знает Катя_Дизайнер_Иванова?
Вот, наконец-то, дождалась -- от тебя приходят письма! Например, 365 дней по три назад плюс еще чуть-чуть меньше, чем полгода, ты вчера пишешь: "у меня смех изменился. наверное это что-то значит, но я не знаю что". Я тебе тут же три с хвостиком года назад позавчера письмом про себя отвечаю: "Странная эта штука интернет. Вроде ты есть, а вроде тебя и нет -- туман, мираж, марево, фата-моргана... фея, живущая на самом дне..." Для наглядности прилагаю картиночку феи A-moll, ты подхватываешь рифмой минорную тональность с тоникой ля.
...la minore, ля-минор, ля-ля-ля...
Макошечка (Макошь), Матрешечка (...), Черубина ты моя де Габриак (Cherubina Gabriak), где-де в каких далях, в каких странствиях, в каких походах и на каких луноходах мы посеяли, растеряли с тобой ключи альтерации? Где деформировались, прокрастинировались, где изломали реальность напополам, а потом ее делили: этой сестре дам, этой дам, а этой -- не дам! Она дрова не колола, воду не носила, суп дней не варила.
Вот, наконец-то, дождалась -- от тебя, Ира, приходят письма. Прилетают вразнобой, но резвенько, то от Макошки, то от Матрешки, то от Черубины моей де Габриак. И неважно, что они из прошлого, запорошенного и заполошенного, главное -- летят. Летят дивными перелетными птицами высоко-высоко, куда ни воробью не допрыгнуть, ни соколу не долететь. Но ничего, я тут тихонечко полежу на самом чернильном дне, а они тенью, туманом, миражом, фатой-морганой прилетят и будут меня, как и прежде, счастливить.