Как же дивно наша общая рана жизни шьется. Я -- игла, всегда игла, правда, последнее время атравматическая. А он -- нитка, раньше шелковая, теперь вот кетгутовая. Рассосется -- весна придет, но пока ловлю снег на очи слепо.
Весна, таки, к нам идет! Шагает широко, задорно, размашисто бравурным шагом, лихо кромсает края черного полотна беспросветной зимней ночи на лоскутки, тут же перекрашивая глупые ошметки светом в цвета нарождающейся жизни. И можно уже, наконец-то, выдыхать. И нужно уже выдыхать, особенно, если ты старалась в тусклые времена держать себя в руках, не выдавая на-гора протухлые чувства и прогорклые эмоции. Выдыхать, выпускать, проветривать и наполнять себя сызнова и вновь румяными горизонтами рассвета, голубыми, будто промытыми ливнем, высокими полуденными небесами, глубинным голубиным цветом вешних вод Днепра, и закатными небесами того исключительного цвета синего кобальта, который бывает в этих краях только раз в году – в канун прихода братца-марта.
Выдыхать, выпускать, проветривать и наполнять себя жадно по одной простой причине – еще одну зиму пережила, еще один тулуп сносила, еще один килограмм ваты на законопачивание от ерунды чужеродной пурги израсходовала, но, сколько еще будет отпущено ресурсов на выживание, никому не ведомо, в отличие от глубинных, на генотипе выгравированных знаний, что умрешь ты в самую темную, самую глухую ночь на исходе года.
Мне кажется, что наша народная художница-примитивистка Мария Примаченко, по рождению Козерог, тоже много про смерть с самого раннего детства понимала, поэтому, всю свою долгую творческую жизнь и оставалась наивным ребенком.
Если по дороге домой неожиданно выловить карпа -- немаленького и небольшого (килограмма на полтора), если выловить его уже потрошенного, то даже среда может стать рыбным днем, а ужин превращается в сказку, которая легко и непринужденно сказывается.
Карпа, конечно, как каждого приемыша, нужно вначале помыть, отмыть от чужеродного, жабры -- черту на фиг, дальше обсушить и фантазийно помассировать со специями, с теми, чем дом богат (у меня в этот раз случился кориандр, куркума, пажитник, три брата-перца -- черный, белый и красный, еще мускатный орех и кунжут, но, это больше во здравие). Ну, и под конец завершением поглаживание солью везде, куда рука достанет. Острым ножом сделать по карпу порционные насечки, не надрезы, а именно насечки.
Параллельно намыть картофель, как есть в кожуре, так и намыть, но, тщательно до скрипа, как для первого свидания, после разрезать на четыре части вдоль, чуть-чуть присолить крупной морской солью. Опционно можно добавить нарезанную по-деревенски толстыми кружочками морковь.
Рыбу поместить в рукав для запекания, обложить ее картинно овощами, концы рукава завязать. Все про все занимает минут десять вашего активного участия, а дальше -- дело за духовкой. Вначале на максимуме закалить жаром минут пятнадцать-двадцать, после огонь убавить до двухсот градусов и запекать до готовности в общей сложности где-то около сорока пяти-пятидесяти минут, но, вообще-то, стоит ориентироваться не на часы, а на запах: запах достиг самой высокой ноты -- все, готово. При любви к румяной корочке на рыбе минут за десять до окончания запекания рукав разрезать и дать духовке рыбу заласкать жаром.
В дополнение к картофелю гарниром к рыбе хорошо идет маринованный зеленый горошек мозговых сортов, а соленый бочковой огурец картину вкусов только украсит.
Возвращались со старшеньким прогулочным шагом из театральных "темных аллей" Бунина, спускались с пригорочка, шагали аллель в аллель, плечо к плечу, ткали в маслянистом свете поздних фонарей узор -- уток к основе.
-- Вот, -- говорю я, поглядывая на прорезавшийся холодным светом Крещатик сквозь стеклышка очков для близоруких, -- будто бы вчера было воскресенье, а уже среда на подходе. Да что там очередная среда, даже чернильница февраля в этот раз стремительно опустошена, осталось всего-ничего -- на донышке! От такой скорости кружится голова и кажется, что жизнь проходит мимо.
-- Отчего же мимо? -- парирует старшенький. -- На выставки ходишь, на концертах бываешь, вот, опять же, театр часто-густо.
-- В том и дело: такое ощущение, что последнее время мои календарные дни отличаются друг от друга только театральным репертуаром.
-- Вот оно как! -- долго молчит. Потом, как человек, распутавший внезапно хитросплетенный узел, выдает. -- Зато мы с тобой в этих днях, как те два попугайчика Примаченко.
Ох, скорее бы звонкая весна, крепкое настоящее тепло, чтобы желтое платье в открытую без всяких стесняющих факторов! А там, гляди, и мои глаза опять жизненным зеленым отзовутся вместо этой болотной патины при взгляде на окружающий мир.
Практически два с половиной десятка лет с того момента прожито, больше, чем моя половина жизни, а я до сих пор остро-свежими воспоминания недоумения пронизана инициации латыни на первом курсе меда, когда узнала, что реnis (penis) – это femenina, а вот uter (uteris) – это masculine. В переводе на человеческий эта абракадабра значит, что пенис на латыни исключительно женского рода, а вот матка – мужского.
Если бы не капризы нынешнего февраля, не факт, что нынче про такое написала, хотя, нам, дурам с побочными ассоциациями, и не такое в капризах погоды видется.
Вот взять тот же февраль. Мужик он? – Вроде, на первый взгляд, мужик, но, зачем-то, требует чернил исключительно для женского плача. Кстати, его близнецы-месяцы на - ль (апрель и июль) обычно тоже феминным кувыркаются.
Короче, буду краткой: весь наш вчерашний снег сегодня истероидно схлынул в декорациях ярко-голубого неба, мажорной капели и обещающего весну солнца. И даже птицы пели, как впервые, – ободряюще и обещающе.
Когда женщина выбирает предпочтением женщину, я еще могу понять, но, когда мужчина – мужчину, то нет, мне каждый раз видится, что мою сестру не то, чтобы обижают, а вразрез природе обделяют...
Ветер несколько дней неистово буянил, Борисфен ему вторил: ревел и стонал, ломая последние редкие зубы – хрусткие льдины. Небо тяжелое, грузное низко висело над Городом, куксилось, плаксиво кривилось. Ну, давай! – шептала ему. – Поплачь, прорыдайся!
Дошепталась. Вчера в поздний вечер, как расплакалось колючими и хлесткими слезами, так всю темную ночь взахлеб и прорыдало. К утру даже ветер испугался, сник, а небо разродилось тяжелым, как мокрое пальто на ватине, снегом, который без устали все валит и валит, валит и валит, засыпая все, что было хорошо – подсохший асфальт, пробивающуюся зеленым прошлогоднюю траву, острые каблучки…
На завтра, кстати, обещают плюс шесть. Ой, люди добрые, извините, что к вам обращаюсь, хелп ми, сос ми, помогите номером телефона Деда Мазая, не дайте завтра бурным водам погубить моего внутреннего зайца.
Солнце сегодня с самого раннего утра улыбчивое и звонкое, а у меня карамелизированный мандарин в шоколаде и торт "Сметанник" -- старшенький запросил.
Душа к полуночи обычно запросила минеральной водицы, так сказать, затребовала восполнить водный баланс. Кинулась в закрома, а нету, испило семейство всю. Всего два человека, кроме меня, а не углядела. Проглядела я. Ночь, за полночь. Старшенький уже спит, младшенький где-то не спит, натянула штанцы, куртейку, кудри на голове рукой вспушила и пошагала в местный лабаз. Вышла в окружающий мир и обомлела: ночь бархатная, на небе звезды жгучие, окна в окружающих домах в ритме вальса на "раз-два-три" ярко светятся, а воздух так востро пахнет настоящей жизнью -- котлетами, жареным луком, пирогами, мокрой псиной и разлитым кем-то щедро пивом, что сразу вдруг все понимаешь про весну, которая, таки, идет, торопится.
Коты орут, скамейки молодежью полнятся, у лабаза живенько. Думала очередь -- оказалось столпотворение: подвыпившие молоденькие мальчики-щенки с веселыми девочками-ровесницами нехитро знакомятся. Но даже от этой чужой физиологической суеты на душе стало вдруг так хорошо-хорошо, весело-весело, как будто календарный бог щекотно поцеловал в ту самую мою откровенную родинку, что в пятом межреберье слева. Поцеловал, подул и тихо прошептал: "Весна грядет!"
Нынешний февраль шагает борзо, горячечно шпалит. За неполную неделю жадно все остатки январского снега выпил, вслед хрустким ледком закусил, и засоловевший, разомлевший разлегся в серых чащах, слился с окружающим миром. Только порой под вечер сквозь пелену прокисших овсяночных небесных век хмельными прозорливыми синими глазами блеснет, блеснет и скроется до темноты – не время. Фавн, истинный Фавн! Зато ночами снами вьюжит, кружит, бабам является во сне, дразнит собак (те, конечно, воют).
Была б собакой – завыла, а так терплю. Засела в засаде – в шерстяных юбках и свитерах, а внизу живота уже остро тянет завести новое платье. Новое платье летней красотой невозможное, чтобы грудь, талия, бедра и душа на свободу. Например, такие (юбку и шляпку ту тоже завернуть!)
Утешаюсь тем, что недолго осталось ждать, всего-то до 13 февраля перетерпеть, а там уже после весенней Фавналии истинная женская свобода для трех О портняжных (ОГ-ОТ-ОБ) – свобода для ног, для кошелька и для души.
В поисках подарка одному близкому человеку надыбала вот на такие посудные игрушечки. Вот не знаю как вы, а я млею.
Набор для разделки рыбы (Франция, нач. 20 в.)
Шла сегодня долго в своей легкой размахайке и с непокрытой головой по нашей сизой оттепели след в след за дамой в длинной-предлинной мохнатой шубе и в нахлобученной глубоко по уши, бывшей когда-то белой, шапке, даже мысли не было обогнать. Так величественно и важно она подметала подолом снежную грязь, так грузно прокладывала свой последний путь в роли перестарки-Снегурки, что мне показалось обогнать ее -- это, как насмешливо, по подростковому, нарушить февраля календарный строй. Выскочить -- и суицидально заблаговременно в чернилах снежных сгинуть, даже опыта жизненной тоски не испив.
Перед этим ехала в одном вагоне метро с дико бородатым мужиком в амбре перекисших дрожжей. Он, как фокусник-самоучка, вытаскивал из всех карманов мелкие купюры, неумело пытаясь их пересчитать, но в трясучке рассыпал их щедрым размахом, рассыпал, поднимал, ронял и хохотал, хохотал заутробным басовитым гоготом кривоногого, перекошенного оттепелями, Деда Мороза из папье-маше, забытого под прошлогодней елкой, и никому не нужного.
Пришла домой. Зажгла огоньки на елке. Вроде, как впору разбирать, а душа все еще не насытилась сказкой.
Фибула, аграф и брошь – это семейство застежек, скрепок для одежды. Но, если термины «фибула» и «аграф» известны узкому кругу историков да интересующихся более-менее глубоко модой, то слово «брошка» знает даже пятилетний ребенок, особенно, если это девочка. Потому, что брошка – это красиво. Нынче зачастую просто красиво, broche–бгошь, пройдя сквозь века, растеряла свою утилитарную функцию длинной иглы-скрепки и из функционала превратилась в аксессуар.
Наши бабушки и мамы обожали броши, носили их и в пир, и в мир, но руководствовались модой и собственным вкусом, а не языком символов, как это было, например, в 18 веке при французском дворе. Зато небезызвестная Мадлен Олбрайт – большая любительница брошей, в свое время волей случая, изобрела новый, свой личный язык – язык «ювелирной дипломатии». За что и прозвали ее у нас не иначе как Мадам Брошкиной.
Это случилось в 1994 году. После выступления постоянного представителя США при ООН Мадлен Олбрайт, в котором она раскритиковала Саддама Хусейна, в иракских газетах было опубликовано стихотворение "Неуважаемой Мадлен Олбрайт". "Олбрайт, Олбрайт, олрайт, олрайт, хуже тебя нет никого... ты непревзойденная змея",— писал анонимный автор. В тот день она надела свою первую знаменитую брошь в виде золотой змеи. Тогда она еще не придавала особого значения этому аксессуару одежды и вряд ли думала, что иракцы поймут её мотивы. Но в тот же вечер, когда камеры телевидения крупным планом взяли её брошь, она улыбнулась и сказала, что это её способ делать политические заявления. В тот же вечер она отправилась в магазины и закупила себе несколько брошек, которые отражали её различные настроения. (с)
Посеянное зерно проросло щедро, превратившись в женский дипломатический язык, наполненный метафорами и символами. Настроение, намерения или взгляд на ситуацию дипломатических переговоров она несла, как настоящая женщина – невербально. Ну да, вот так, с помощью декоративной бижутерии:
Все это после вылилось в книгу «Читайте мои броши: истории из дипломатической шкатулки» и выставку из двух с хвостиком сотен брошей в Музее изобразительных искусств и дизайна в Нью-Йорке (2009–2010 гг.).
Я, конечно, вовсе не Олбрайт, но страсть к брошам у меня не так давно разгорелась новым огнем, видать – возрастное или сезонное. Рыскаю по винтажным барахолкам, грею душу, почесываю руки, тешу красотой вгляд. Вот не смогла удержаться и вам в подоле ярких красок принесла для разбавления этой промозглой серости окружающего мира.
В Новый драматический театр на Печерске влюбилась неистово. Вот как на исходе прошлого театрального сезона их для себя открыла с "Salida cruzada -- 8 шагов танго", так и возлюбила жадно. За это время посмотрела семь спектаклей из репертуара. Как на меня (не критика, а зрителя-эмпата), то ни одного промаха, после каждого хожу хрустальной вазой, боясь расплескать. Даже сегодняшняя неоднозначная постановка Пелевина, сотканная из пяти рассказов ("Хрустальный мир", "Миттельшпиль", "Бубен Верхнего мира", "Тарзанка", "Проблема Верволка в средней полосе"), меня, конечно, не так, как предыдущие спектакли воспарила, но, таки, прошла навылет. После уже, по дороге домой, заехали со старшеньким в "Сельпо" за гречневым багетом и копченой скумбрией, дабы хоть как-то заткнуть образовавшуюся в душе от несовершенства мира сквозную дыру.
А еще в антракте совершенно случайно стала свидетельницей проявления кинестетической любови, а, может быть, даже кинестетического фетиша. Он стоял напротив нее, что-то сбивчиво душой рассказывал глаза в глаза, но его руки удивительнейшим образом жили отдельной жизнью -- теребили, гладили, комкали, расправляли, лохматили, опять расправляли ее длинные русые волосы, распущенные по плечам.
А Мару, сучью дочку, цыгане, таки, обманули, обвели вокруг пальца – продали давеча бутафорную шубу под видом настоящего белоснежного песца. За неделю шуба износилась, обтрепалась, превратилась в паклю. Мара, ну чисто баба, от такой обиды изрыдалась вся, исхудала, истончилась, почернела, подурнела, упала на землю, лежит-валяется: «Не хочу, – говорит, – быть больше Королевой снега, осточертело, хочу быть Царицею воды!». А черти-то не дремлют, стоит их только позвать – они в миг тут как тут. Плюсом и дождем поработали крепко, теперь хвост января имеет вид морды марта, псевдоморды, потому, что пахнет не просыпающейся жизнью, а дохлой кошкой.
У меня все, что заливается кипятком, чай. Клубнику с сахаром растер, кипятком залил, вот тебе и чай -- клубничный. Старшенький, правда, с терминологией не согласен. Но, это из детства, вряд ли такое выправишь-вытравишь.
В полнолуние горящая душа требовала остроты да пряности. Терла имбирь, мешала с кардамоном, перцем душистым, гвоздикой, корицей, услащивала медом, лимоном выравнивала ноту счастья. А теперь, когда луна пошла на убыль, душу нежу: ромашка, лимонная мята и чуть-чуть душицы (материнкой звала ее моя Фрося).
Зима в этом январе расщедрилась не только на мороз, но и на снег, сегодня целый день без устали сыпет его лопатой. Вечером вышла с работы, якобы, ехать домой, а оказалось, что отправили в экспедицию на Крайний Север – все вокруг белее белого, тихое, девственно-чистое и сугробистое. Прокладывала путь челюскинцем, пока добрела к теплу превратилась в снежную бабу, но в метро оттаяла. На пересадочном узле толчея, шум, гам, нервический голос работницы метрополитена динамически что-то повторяет. Прислушалась – оказалось, что движение на красной ветке по техническим причинам временно приостановлено. Море людское волнуется раз, море людское волнуется два, кто куда бежать: на поверхность из-под земли или в стороны – вот она синяя, зеленая, выбирай; но я – сангвиник, я не рыпаюсь истероидно, вытянула из рукава последнюю страшилку Теорина Юхана, да и читательской фигурой замерла. Когда детей из садика «Полянка» при тюремной клинике Санкта-Психо вывели на прогулку в лес, тут же из туннеля повеяло ветерком и защипало в носу от запаха креозота. Человеческое море качнулось, еще качнулось, и инфернально серо-черной пеленой по платформе поплыло, задрожало, заблеяло, и даже на мгновение послышалось, как вороны каркают где-то там, по ту сторону снегопада.
Сказочный Борисфен пересекала практически вслепую и втихую, одни тревожно-молчаливые шубы и шапки кругом в стойке «Смирно!». Ну, чисто заколдованный лес, если бы не две дамы в тесном, горячем соседстве в отложных воротниках из пушистого зверья на выдающихся верхних формах, что всю дорогу, поглядывали на мужчину в запотевших очках, и что-то друг другу горячо шептали на ухо, страстно смехом брызгая.
«Мама, маа-маа, скоро буду!» – кричала на платформе девочка в шапке с красным помпоном в телефонную трубку. Снег кружил и падал, трубка молчала, девочка удивленно в нее заглядывала и нервно трясла. – «Мааа, ты меня слышишь? Я еду, уже еду, скоро буду. Тут какой-то кошмар: поезда не ходят, людей море, страшное море, я еле уехала!» Ла-ла-ла напевал в унисон красный помпон, задорно подпрыгивая.
А снег кружил и падал, кружил и падал. Купив селедки в домашнем лабазе и «Бородинского», проложила по девственно-чистому снегу тропу к дому. Вот теперь сижу в тепле и добре, пью травяной чай, кусаю краюху черного с тмином, слегонца умасленную крестьянским, а сверху щедро гора селедочной икры, гляжу в окно на окружающий мир, туда, где зима щедро белым-пребелым снегом покрывает мои редкие следы. К утру занесет, точно занесет, делать нечего – начну заново. Начну заново опять и снова прокладывать свой одинокий путь челюскинцем по бескрайней равнине жизни. Не так уж страшен черт, как его малютка – толпа.
… счастливая толпа, гневная толпа, колеблющаяся толпа, свет, блеснувший на мгновение… с разумом не рождаются, «разум мы постоянно сами создаем»…