Со вчерашнего обеда болею носом, горлом и чихаю безостановочно. Пломбир, увы, как прежде, в этот раз не помог. Работа в ужасе, но великодушно приказала: Не смей приходить! (но с маленькой поправкой - до пятницы), семья оказалась добрее и терпимее: кроме жаркого чая, жгучих припарок, ингаляций и насильно одетых на меня кусючих шерстью носков, великодушно предложила на сегодня ко мне приставить сиделку старшеньким или младшеньким – только выбери. Отказала. Добрые они, конечно, но очень наивные люди, совсем ничего не понимают в простуде моей, которая не освобождением, а предложением в одиночестве завершить ряд дел.
Лежалицей с утреца, наконец-то, опрокинула буквами в себя "Лестницу Якова" Улицкой. Дико злилась. Нет, не на Улицкую, а на фотоаппарат, который до сих пор в ремонте. Жутко хотелось встать резко с постели и втихаря ото всех отравиться фотографировать, пусть и с насморком, то, что Улицкая про дореволюционный Киев в тексте жутким образом налажала-переврала. В первую очередь дом Якова Осецкого по Кузнечной, 23 (ага, дом сохранился до наших дней) и улицу жительства Маруси Кернс – Мариинско-Благовещенскую. Во вторую очередь хотелось взять в руки «Киевские типы» Куприна, и, зачитав вслух, настучать автору ими по голове про Провалье, и про другие топонимы, вооружившись известным всем киевскими записями про те дни Паустовского, Булгакова, Эренбурга. (Заметьте - это еще я к газете "Киевлянин" не отсылала. А надо бы!)
Но, потом выдохнула: А стоит ли! Не смотря на свое отрешение от текстов когда-то любимого автора, того автора, который своей Медеей так глубоко на перешейке столетий в меня вошел не только буковками, но и нитями-судьбами ее героев, проник, сплел и оплел… в общем, после прочтения "Лестницы Якова" осталось субъективным одно: Люся, зачем так неуклюже врешь? Даже страсть к большим деньгам, выложенным грантом, не стоят такой спешки, такой насмешки над историей киевских евреев.
Короче: ври, Люся, но не перевирай! Странно, забавно, но сегодня я от тебя чешусь. Чешусь дико. По телу то ли экзема, то ли аллергический дерматит на тебя и тобой перевернутые образы, перевратые буквами письма Якова, попытку высосать из еврейской халабуды букв чистый смысл.
Вот ты пишешь: "С этой минуты и началась та новая жизнь, по которой она так долго томилась."
Моя жизнь, таки, с этой минуты началась (когда я перевернула последнюю страницу романа), но, вряд ли, он или я по друг другу томились.
Старшенький отмаяковал, что фотокамеру починили, она ко мне едет-едет. По такому случаю не грех поделиться последним прочтенным, душу радующим.
«Когда ушли из дома люди, его покинули мыши, потом крысы. За плинтусами оказалось великое множество битого стекла: им затыкали щели, борясь с грызунами. А глубже, под полом и даже под печами, лежали пожелтевшие куриные косточки, которые все сто лет жизни дома мыши уволакивали к себе в подполье. И вспоминалась "яростная мышь", описанная М. Булгаковым в романе «Белая гвардия», досаждавшая «домохозяину».
<…>
«Под полом на первом этаже обнаружились порожние бутылки: узкогорлая «рейнская» старинного фасона и толстенная, с сильно втянутым коническим донышком – от настоящего французского шампанского вина с полуистлевшей этикеткой, на которой угадывалась корона, девиз на ленте и слова «COMTE’F,deCA…CHAMPAGNE»
(Это были воспоминания Д. Малакова - инженера-строителя, краеведа, волей то ли судьбы, то ли судьбины, оказавшемся в группе тех, кто исследовал и создавал в Городе в 1989-1991 гг. мемориальный дом-музей Мастера по адресу Андреевский спуск, 13)
...и сладковатый дух сирени. Небеса, спозаранку намытые до скрипучего блеска, заглядывают во все его окна, как в зеркало: Ой, как же мы пригожи! На нижних этажах зеркал то ли явью, то ли навью, а, может быть, даже и правью, как на театральном заднике, развернутом глубоким, широким и высоким небесно-голубым вечно живого неба, в легком волнении ветра кружатся зеленокудрые клены, сбивчивым ритмом неторопливо поправляют прическу, обрюхаченные завязью цвета, рябины, а конский каштан неистово ржа, жжет свои свечи…
Даже тополь – привычно величав и нетороплив – в этом кружении буйства весны выстрелил листом, как из пушки. Стрельнул и оглох. Стоит теперь на Бибиковском бульваре стройным рядом в новом зеленом мундире, боясь, лишний раз в свете солнца шелохнуться. Только шумит. Шумит тихо-тихо, нежно-нежно, шепчет половодной весной в ухо прохожему: Ша-аа… шы-ыы… все образуется…
Воды Днепра прибыли, утки созрели – разбрелись парами. Ходят под легким дуновением ветерка под берегом. Она в поисках трапезы вышагивает впереди серой, типа неприступной, королевой, шатко-валко виляя гузкой, он – ее шаг своим пестрым шагом накрывает. Такая игра. Это люди, в большинстве своем, ужинают молча «будто супруги, истомленные тридцатью и тремя годами брака, очень скучного, что ни у кого не осталось сил ни на ненависть, ни на заботу». Утки же ужинают звонко и задорно, покрикивая. Но, недели так две, до цвета акации, а после без прощания расстаются раз и навсегда.
Солнце льет на Киев-град. И каждой твари жаждется пары.
У магазина «Мясо» сидит лайка. Сидит и смирно ждет хозяина. Рядом примостился субъект без определенного места жительства, в аббревиатуре – БОМЖ. Пьян, рван и жутко воняет. Так воняет, что даже собака от него отвернулась, кривит мордолицо.
Вчера стоял дождливый холод, сегодня - уходит.
Позавчера ходила в обед нюхать грушу и сегодня пойду, не смотря на.
Куплю пачку пломбира, а может даже и две, надо же как-то изгонять внезапно наскочивший на меня из мокрого неба фарингит.
В автобиографической повести «Серебряный герб» (как ее окрестил сам автор – детской, ибо повесть о детстве) Корней Чуковский пишет про маму:
«Чернобровая, статная, с благородным профилем и величавой осанкой, она как будто впервые заметила свою красоту, впервые за многие годы купила себе новую шляпку, а на зиму сшила у портнихи «ротонду» – модное пальто без рукавов».
Ох, уж эти мужчины! Зрят, видят, подмечают все в нас, женщинах, и на нас, но редкий из них понимает про «то пальто».
...вырос быстро и стремительно, что соседский ребенок: будто позавчера принесли из роддома кульком, перевязанным подарочной ленточкой, будто вчера во дворе бегал, прыгал, стучал неистово лопаткой под твоим окном, а сегодня глядь – вполне половозрелый юноша, хоть и озорной щенок. Отрастил вторичные половые признаки, всю эту рослую траву, пышные кусты и курчавую зеленую бороду, огрубел голосом, оформился телом, пошел в гормональный разгул и разнос. Давеча клеился к Полнолунной, пусть неумело, но лихо: практически на все деньги, оставленные ему в наследство старшим братцем Мартом, скупил фейерверки из цветов одуванчиков, сакур, яблонь, груш, нарциссов, многих тюльпанов и вкраплением сирени, на мелкую сдачу взял свечи каштанов; принарядился пышно и цветасто, чуб зачесал хохолком, вместо цыган позвал с собой певчих птиц и дурниной орущих котов. Пришел посреди ночи к ней и давай выдавать коленца, рулады и неистово скакать. А Полнолунная, сучья дочка, раскухкудахкалась, как квочка: «Я маю-месяцу отдана, я буду век ему верна!»
Так бы и пропал, сгинул наш пацан в начале любовной тропы, если бы вчера, в пятницу, на крутом повороте судьбы не повстречал старого пройдоху Ветра. Этот и приютил, и напоил, и фольклору «Напился, ругался, сломал деревцо – стыдно смотреть людям в лицо» обучил.
Вчера апрельские погоды бесновались, буйствовали ветром, швырялись неистово сломанными зелеными ветками. Добиралась домой по вечеру короткими перебежками. Если бы не по вилку молодой капусты в руках, нервически прихваченной на рынке для салата весенних будней и голубцов выходного дня, точно бы взлетела не Мери так Поппинс вместе со всеми своими шпильками и булавками, туфельками и шляпками, с джентльменом седым и мальчишкой любым.
Ночью снилось страшное, типа «Все пропало!». Утром вышла в наружный мир с закрытыми глазами, как в открытый космос, разлепила веки ярким солнцем, глядь – а всё и все на месте, даже лучше, ярче и прозрачнее прежнего.
И небо высочит, и Борисфен течет, и даже зеленый пацан Апрель, опохмелившись пивом, вышел стройными рядами спортсменов-рыбаков в надежде клева.
Верить в клев – хорошо, жить клёво еще лучше, вот и я побежала. На базар, с базара быстро домой (с творогом, редисом и многой зеленью), потом тут же, снова на свою привычную тропу десяточки, после отдыхом на балконе пить кофе-чай вприкуску с книжкой. Там отхватила неожиданно-нежданно у солнца эритему голыми руками, расслабленным лицом и свободой декольте. А вечером театр. Опять на Андреевском, все то же "Колесо". Нарядилась то ли городской дурой, то ли городской потешницей: чулки цвета крови, разбавленной чернилами, цвет сумки под хвост, на грудь – платьице серенькое, простенькое, в облипочку, в глаза – буковки через очки. В общем сразу, с кондачка, и не разберешь: то ли нас выбирают, то ли мы выбираем.
Вышла после спектакля и серой шейкой захотелось… нет, не селедки, не мяса куском с кровью, и даже не шоколадного «Кайзервальда», а простой и прозрачной, как слеза, водки.
Мой апрель, мой "настоящий" месяц рождения, мать его опять заново за ногу, это ведь то самое мое внутреннее время, когда жизнь поминает смерть, а смерть поминает жизнь (с каждым годом, прибывающим календарем, ты выстреливаешь все ярче и контрастнее). Две клетки встретились, соединились в зиготу с превращением в морулу, тутовую ягоду цвета крови, разбавленного чернилами. И этот год, похоже, меня не обойдет – ни чернилами, ни кровью. Не обойдет меня апрель, не пройдет мимо, выстрелит в самую ту тутовую ягодку.
Но, памятуя напутствие Штирлица о последней фразе, кажу очередное субботнее. У кого-то сто видов из одного окна, а у меня – вместо окна мост. Мост «Хава Нагила». Есть такая еврейская песня радости, поется звонко. Текст, на самом деле, очень прост: будет веселье, будет веселье, будет веселье, радость и жизнь!
Удивительная, конечно, штука. Вот они мне периодически говорят, мол, какая у тебя разнообразно насыщенная жизнь. - Ничего сложного, секрет прост: спонтанность и легкость на подъем. - О, да мы такие, если что, бери с собой. - Да не вопрос - всегда пожалуйста!
И что? Вчера выгорело приглашение на сегодняшнее открытие Книжного Арсенала. По очереди предложила шестерым. И все шестеро отказались: "Ах, у меня планы! Ох, если бы ты заранее предупредила." И так не в первый раз. Ну да ладно, мне от такого поворота уж точно ни холодно ни жарко. Я для выхода в театр, на выставку, на концерт, просто по городу погулять, давно не завязана на компанию. Хотя слышала, что у многих с этим делом без компаньона возникают трудности похлеще выхода на медведя без друга.
Теперь про сам пятый международный книжный фестиваль "Книжный Арсенал". Очень коротко, тезисно, субъективными впечатлениями:
18 апреля - первые цветы сирени и спиреи (в народе - невеста), еще несмелые, нежные и трепетные. Очень уж торопливая эта весна! Из детских ассоциативных воспоминаний сирень - это праздник 9 Мая, тюльпаны и сирень - вечный мир, вечная весна. Спирея - это день рождения Михаила Афанасьевича, а вместе с ним Поли, Лиды.
Природа буйствует. Выходишь утром на улицу и сердце радуется, какое все зеленое, какое все красивое, ко-ко-ко-ро-ко-ко.
Я еще тот глотатель шпаг и вертец в желудке перца-чили. Без этих жгучих персонажей в кулинарной истории дней не нахожу себе места. Мерзну, грущу и плохею не только характером, но и лицом. А лицо для женщины моей профессии - это визитная карточка. Вот приезжаю, к примеру, к балетной Ирэн румяная, свежая, веселая, и сразу пациентке становится легче, ведь ясен прогноз: Доктор здоров и задорен - жди облегчения. Но, если вдруг доктор окажется бледной и тошной дурой, то и Ирэн не сдержится, тут же без стеснения вырвет ночному доктору на коленки вчерашний обед геркулесом (хотя, Ирэн можно и простить - сущая девочка, каких-то десять до ста).
Но, в самом деле, когда в моем рационе присутствует хабанеро, халапеньо или птичий глаз, я ж настоящий человек. Живой! Женщина!
Это я все к чему рассказываю. Старшенький вчера вечером притащил подарочком баночку маринованного перца. Сказал, что жгучий. Откуда, - спрашиваю, - взял, что жгучий? - Так на банке же было крупными буквами написано "Mama africas". - Ясно. Ур-ля-ля, ур-ля-ля.
Иногда мужчины такие ассоциативные романтики. Уж точно больше десяти лет прошло, как мы с ним под "Запрещенных барабанщиков" в кукурузных полях... не доехав, съехав съехавшими. В общем, кто это познал, тот понимает.
А теперь, собственно, те семь нот джага-джага-джага.
Те, кто давно мое про меня тут читают, в курсе, что у меня было в этой жизни три собачки, две из них - русский спаниель, оба два разделили наши дни со старшеньким сообща. Поэтому, мы, зная мой нрав, четко определились, что, если без собаки в нашей семье дальше никак, то выбор падает только на охотников на водоплавающих, на подносных ушастиков. Младшенький, конечно, если бы его голос имел преимущество, тут бы сразу ухватил ирландского сеттера, да и я не против, но есть одно но - я такую лошадку на ручках не унесу. А вот спаниеля всегда могу.
Псевдодекорашек, типа кокеров, у нас нынче в Киеве пруд пруди, а вот русский спаниель - редкость. Перевелись истинные охотники. Поэтому, старшенький шлет запрос в интернет.
Ездили со старшеньким на Птичку за витаминками радости, повышали в организме градус мимимишности. Сейчас буду подробничать.
Киевский Птичий рынок, в народе просто "Птичка", зоорынок не простой, а особенный. Здесь, на Куреневке, можно приобрести не только привычных домашних зверушек, аквариумных рыбок, голосистого кенара или пестрого попугайчика, но и самую что ни на есть домашнюю птицу - утку, гусика, перепела и цесарочку. Жители ближайших сел, из пригорода, в хорошие дни привозят сюда на продажу даже поросят.
Утята, цесарки, курицы-несушки и петух "Иван Иваныч не снимает штаны на ночь".
Объясните мне, может я чего-то не понимаю, но как можно такое носить?
По рынку между рядами, пританцовывая, крупным шагом идет человек Мефистофельской внешности с истрепанной многими веками холщевой торбой в левой руке. Нездорово худой, будто иссушенный изнутри диким жаром, скроенный весь из кривых углов. К тощей шее дивным образом прилеплена увесистая, тяжелая голова, изрытая ото лба к темечку двумя параллельными глубокими оврагами-залысинами. Лицо ядовито-острое, на заточенном мастеровитой рукой подбородке торчит вперед рыжим клином бородушка, брови вразлет, кривая усмешка под резными ноздрями, в глазах не стихающий жар. В руках пожар: левая торбой пляшет, правая производит сложные пассы над рыночным товаром – картошкой, морковкой, зеленью, огурцами, редисом, соленьями и прочей едой под громкий рык: Санитар-ррноэпидемиологическая станция! Сан-ннэпидемстанция! Сан-ннстанция! Сан-ннация!
Базарные, видно – привычные, ленно, но умело отмахиваются, забрасывая в бездонную торбу скудно жертву – то корнеплод, то огурец, то яблоко, по одному то, что под руку скупую подвернется.
Сан-ннация! – грохочет громовито между рядами. Покупатели шарахаются. Сан-ннация!.. сан-ннация!.. – нарастает гул. – Я сказал сан-ннация сан-ннынсцаныч! Тот, кого назвали сан-ннынсцанычем, едко сплевывает под ноги, достает из кармана тугую пачку денег, вытягивает из нее краснеющую бумажку – десятку, бросает метко в торбу: А теперь на хер пошел! – Пошел, уже пошел, но я еще вер-ррнусь!.. ррнусь… усь… сь… – хохочет буйное эхо, взлетая высоко-высоко, до самого неба, со шлепком ударяется и камнем тяжелым падает вниз.
На Город лег теплый дождь - густой и плотный. Но у меня зонт-дом, а в ушах магрибианка Зара, пойду домой вприпрыжку.
***
Гадские синоптики противным женским пышнотрудным голосом по радио поведали, что завтра всего-то плюс девятнадцать. Черт, вот бы завтра никуда не пойти, а залечь на безлюдном пляже Венеры ленивой пингвинихой, щуриться довольно на солнце, и не ворочаться, а специально обученные люди пусть меня насильно ворочают, ворочают, а я им супротив почитаю стихи. Например, Нарбута Вольдемара из города Глухова.
В тиши лиловый воздух гас,
И солнца желтые мечи
Пронзали полдня первый час.
...нет, не кораблекрушением, и не каторжной ссылкой, а, допустим, отдыхом (исправлением кармы, послушанием, для постижения истины и дальше синонимы придумайте сами), и можно взять всего лишь одну книгу. Одну только можно с собой взять! Что, кого бы вы с собой взяли? И чем руководствовались - погружением, развлечением, познаниями?..
Спрашиваю, если что, для не для праздного интереса, а потому, что задав себе этот вопрос, не смогла однозначного ответа дать.
Неделю назад внезапно открыла для себя наш киевский ТЮЗ спектаклем "Наш городок" по Т.Уайлдеру. Да, не стану скрывать, что пошла исключительно из-за режиссуры папы-Богомазова (пригласили) и сценографии сына-Богомазова (подтянулся), люблю их - не буду скрывать. Спектакль по факту оказался очень и очень семейным и в прямом, и в переносном смысле, как и сам театр.
Идти, смотреть и душой воскресать! В антрактах (их два) обязательно заглянуть на второй этаж, там мини-музей, театру есть, что про себя рассказать - ведет свою историю с 1924 г. А на первом у них там, к слову, страна Зазеркалье.
То у меня это -- прибывающее и не выключаемое солнце, наконец-то, раздеться и редиска.
А ваши три уникальные синонима весны?