Ходила на местный пляж. А там какой-то пижон чуть-чуть не в себе, солнцем ударенный, с транзистором в руках ходит туда-сюда, сюда-туда, он нетерпелив, на близком шаге у него болтается грязно-белая собачка - мини-пудель, шерстка взбита в один огромный клок, глаз радостный блестит. Звуки ретро тянутся за ними, как нитка за иголкой.
Вода в Днепре, что парное молоко, солнце - зрелый любовник - неспешно и нежно ласкает. Накупалась и выспалась всласть, по дороге домой купила огромный арбуз. Похоже, что к тому моменту, когда домой вернутся старшенький и младшенький, я от первобытного счастья тресну.
На канале, на старой абрикосе, где-то в середине лета облюбовала себе дозорный пост сварливая ворона. Все, что попадается на глаза, ругает: природу и погоду, собачек с их хозяевами, фланирующих поутру старичков, своих товарок-ворон, особо люто воробьев - завидев стайку этого воробьиного племя, неистово и жутко, до хрипотцы, кричит: "Невермор, невермор, невер-кх-кха-мор!..." - "Да ну тебя!" - орут веселые воробьи и дальше в пыли купаются.
Лето в этот год выдалось жаркое, насыщенное и вкусно пахнущее жизнью, настоящее лето случилось, грех жаловаться. Было много солнца, воды, музыки и оторопелого счастья.
На базаре у селян горами баклажаны, перцы, помидоры и разноцветные астры пучками. А я ухватила кизил, если не съем, то замариную к мясу.
Вчера девичьим кругом устроили проводы лета на Кухмистерской слободке. Плавали-ныряли в Тельбине до дрожи в теле, выгревали змеиные шкуры на разгоряченном до жара сковородки песке, а вечером, уже на закатном солнце, ели из большой белой миски мамины томаты с кинзой и ялтинским луком, малосольные огурцы жадно, вкуснейшую печень с обильной подливой... и черный ржаной хлеб, и рюмку запотевшую с ледяной водкой, и были разговоры, смех, и белая собачка шилопопая... ох, как же мало для счастья-то надо!
Лето мое еще пенится, купается в ярком солнце, стекает вересковым медом по крышам домов, утопает в поддернутых ржавчиной каштановых бульварах, стрекочет по вечерам кузнечиками, но где-то уже за горизонтом темнеет ночь, и дует ветер -брей, и смотритель осени в смоляной тьме зажигает свой маяк для редких пароходов жизнь-наполняющих.
Леточко последним пароходом из Одессы отплывает в Константинополь. Эх, Андрюша, нам ли быть в печали... (с)
Август жжет красным, а у меня по такому случаю на завтрак печено-маринованные перцы. Да, я немножечко не в себе, мне все мало-мало-мало-мало-мало огня.
Вдруг вам тоже надо перечной страсти,
За полночь вышли смотреть луны, но как не старались, не нашли ни одной. Даже на мосток ходили - вокруг черная глупая ночь, еле слышный гомон далеких звезд, да редкие люди "Вы тоже две луны ищете?"
Персеиды в этом августе пролетели мимо меня, но сегодняшние две луны на небе уж точно не упущу, тем более, что погоды располагают. Астрологи луженым горлом трубят, что люди рискуют, когда Марс так близко приближается к Земле. И ведь не зря. Так и чую, что для прямого, тихого шага мне узок башмачок, жмет и тесен.
Весь день, как ненормальная, выискиваю ухом свой слуховой урок, выискиваю, выискиваю, а все музыки мимо...
Неторопливые летние дни взяли разбег, утекают бурной водой, ночи стремительно густеют и провисают тяжелой темнотой - жгучей и крепкой, как ореховая настойка на спирту. Зной отступил, и поутру теперь, как оказалось, у нас тут довольно свежо, а днем на солнце дремотно. Даже не верится, что скоро сентябрь - время рябиновых бус, летающих щекотных паутинок на фоне невозможно прекрасного глубокого неба, время первобытно-диких запахов: холодного дождя, горького ржавого листа, низкого, пахнущего пыльным ковром, солнца, лекарственное время тишины и одиночества.
Но пока еще август, все еще август, и я впервые за многие годы свое время не тороплю и, глядя во время пробежки на нашу августовскую зелень, о возрасте себя не спрашиваю.
Рецензент, укрывшийся за псевдонимом «Пер Гюнт», писал: «Выступление А. Вертинского в Русском театре в «Гротеске» прошло почти как событие. Во-первых, полный театр зрителей. Аншлаг на кассе.
Затем — все, что гостит и отдыхает в Одессе, вокруг Одессы, на дачах, все это пришло в театр. И все разговоры вокруг его имени. Мнения самые разнообразные. И при этом отзывы так называемых «специалистов», т. е. актеров, критиков, так же противоположны, как и мнения «рядовой» публики. Одни говорят:
— Бездарность, шарлатанство.
Другие:
— Замечательно, необыкновенно.
Одни восхищаются, захлебываются. Другие смеются.
И действительно, Вертинский несомненно одаренный человек. Его музыкальные интонации чрезвычайно оригинальны, своеобразны и новы. (…) И когда он, черный, большой и в то же время такой комнатный, стоит у рампы, он похож на огромную черную муху, которая томительно и тщетно бьется об оконное стекло. В жужжании этой мухи тоже есть своя мелодия, мелодия смерти. Основная мелодия песенок Вертинского. Она говорит о желании вырваться на волю. И о беспомощности и тоске. И разве весь этот «комнатный» жанр Вертинского не говорит о том же?
О нашем стремлении уйти из этой юдоли слякоти и бессилия.
А. Вертинский — блестящая и жужжащая муха на теле нашей культуры. Ибо культура умерла. И мы аплодируем ему, тихо бьющемуся в жалких порывах вырваться из тяжелых светящихся окон склепа, который называется жизнью».
(Бабенко В. Г. "Артист Александр Вертинский. Материалы к биографии. Размышления")
Было лето 84-го года, мне, стало быть, случилось десять с половиной лет. Бабушка по такому случаю сшила мне два сарафана из ситца: один в мелкий жизнеутверждающий летний цветочек, другой - в кошачью лапку. Даже и не знаю, откуда в головах людей из легкой промышленности взялся такой рапорт: след кошачьей лапы то густо-густо, то пусто-пусто, то блекло-оранжевый, то пастельно-сиреневенький; видать, музыка летних ремонтов квартир-дач собственными силами им мелодию навеяла. И я их, честно признаюсь, понимаю. Сама такая - дура с побочными ассоциациями. Однажды мы со старшеньким в начале нашего совместного жизнепроживания затеяли ремонт. Летом. Так как было жарко, то клеили обои голыми. Правда, зачем-то я прислонилась жопой к стене, где торчали два оголенных провода, подводящих ток в снятой розетке... вот уже двадцать три года прошло, а старшенький до сих пор в мотивах мелкого горошка видит мою юную задницу.
Короче, пока я тут расплескалась ассоциативными воспоминаниями, там - в прошлом, наступило лето 84-го. Моя одноклассница Вика, практически единственная, с которой я все эти двадцать пять лет после окончания школы поддерживаю тесную связь, недавно, буквально вчера, рассказала что одноклассники остались теми же мальчиками и девочками. За исключением Юрки Б., который, не смотря на седины, повторно женился на восемнадцатилетней.
Они-то, мои одноклассники, возмущаются, а я его понимаю. А то!
Я вот люблю бычки. Страстно и невоздержанно. И по фиг, что когда мне было 10 лет летом 1984-го года, когда мама с бабушкой, скрипя сердцем, позволили отцу вывезти меня на отдых в Крым без них, позволили не просто так, а с боем. Отец сказал: девка выросла, пора из нее делать пацана. Пацана кормили-растили бычками, которые в ту пору продавались на каждом перекрестке.
Газету давно не читаю, простите за неаутентичность мотивов, но, двадцать минус два жадных бычка, пока версталась сводка, вам покажу.
Пока не пришел 
Эзоп с его придирчивыми замечаниями по поводу моего цвета и света, быстренько вам покажу
В мое отсутствие, оставленные на попечительство младшенького, цветы выжили, цветут пуще прежнего, включая старосветские гераньки на балконе и декоративные перцы перцеватые.
В чем секрет? - спрашиваю у садовника. - А я им, ма, читал Кинга. "Кладбище домашних животных" им читал я.
И тут я подумала... а не тряхнуть ли нам, фиалки, стариной, а не погадать ли нам, а? На выбор - Кинг, альтернативой, конечно же, "Кладбище домашних животных"! Кто хочет вечно цвести, тот назовет номер страницы и строки (с уточнением сверху или снизу), а я обязуюсь буквами вовремя вопрос полить и подкормить.
Ну кто смеленький, а? Налетай! Если что, то стр. от 7 до 347.
Где-то под Цюрупинском посреди глупой ночи на пути домой.
Я утром вернулась к себе, но не в себя, чувствую пока что себя таким вот бычком: пропитана насквозь солью жизни, пахну вольницей моря и попутным ветром, но пока что шевелюсь только под воздействием желудочного сока. У меня абстиненция, синдром лишения.
...рыжего цыганенка. Теперь мы вместе колобродим. По утрам нынче на пробежке он мне щедро дарит августовскую степь.
Еще вчера днем мальчишка Август - рыжий цыганенок - босиком плясал на разогретой жаровне солнца, хохотал и пел, щедро сыпал жаркие воздушные поцелуи пляжникам, угощал мороженым и оранжадом, но к вечеру сник, загрустил, затосковал по странствиям, помрачнел лицом-небом...
Сумерки пришли в Город внезапно, накрыли тягучей, заунывной моросью, погасившей последнюю надежду любоваться в эту ночь Персеидами. Ближе к ночи резко застучало ритмично и бодро - это молодой цыган подковывал своего огненного коня. В полночь, когда Август умчался в невиданные дали, я достала из закромов отрез цыганской ткани - на черном поле россыпи припыленных розанов, раскроила по косой юбку-четверть солнца. Сантиметровая лента, мелок, ножницы, два размера - объем талии, да длина юбки, проще не придумаешь, шьется не спеша с одной примеркой в каких-то два часа.
Цыгане говорят, что, если утром встать на обе ноги, а идти с правой, день принесет удачу. Так и получилось. И как бы не были пронзительно-тоскливыми первые стигмы осени
Наше августовское солнце жарит - последняя южная гастроль, дальше собирай манатки и топай, катись себе на север. Декорациями у него пожухлая трава и грустные кусты, припыленные песком морщины земли, вьющийся над медным тазом запах сливового варенья, сок дыни, стекающий липко по рукам, склеротики, не помнящие своего имени, и сладковатый, забирающийся во все поры, дух тлена.
Та-та-то-то-ти-ти-там... - напевает мне свой простой, не витиеватый мотив август. Там-там-там, где-то там, как-то там - вторю ему я, и ныряю в его обволакивающий жаром воздух. Выхожу на воздух налегке, набросив ради приличия на купальник льняной сарафан, в руках полотенце, бутылка воды и ярко-зеленый, насыщенный цветом, как и жизнь, томик любимого горожанина Паустовского.
На реке среди недели негусто, любо сердцу и мило глазам. Вода за ночь враз вся зазеленела, цветет, играет, что изумруд на солнце.
-Фу! - пыхча нездоровьем, жалуется на берегу какой-то бабе толстый мужик, похожий на гигантский поплавок. - Фу, какая грязная вода за ночь стала. - Брезгливо трогает носком, как-то странно вывернутой стопы, изумрудную воду. Морщится, смешно нахмурив бровки, с виду жиденькие, маленькие и какие-то совершенно нелепые, типа небольшой запятой, еле заметной на его мясистом, беспородном лице, представляющем из себя две надутые, как дешевые шарики, щеки.
На мелководье задорно плещется пара ребят, мимо неспешно, важно проплывает стая отроков-уток. А я с разбега заныриваю в воду с одной всего лишь мыслью: "Как же хорошо-то!" Потом уже, далеко отплыв от берега, отдавши всю себя во власть ярко-зеленой, насыщенной цветом, как и жизнь, стихии воды, начинаю складывать ощущения и мысли в слова. Грязной вода бывает только от людей, а в холоде сказки тускнеют.
Листаю все те же "вырванки" из журналов "Работница" и "Крестьянка" середины восьмидесятых прошлого столетия.
Вот-вот она образцовая семья, ячейка общества, портрет, как говорится, в интерьерах.
Мальчика, похоже, для съемки одолжили, пироги купили в кулинарии... разговор про куклу рядом с "сыном", поварешку в руках у "мамы" и дивный чубчик у "папы" предлагаю перенести в комментарии.
То, что не всегда сыр с колбасой бывает на столе обычной семьи, в журнале
... вместо Бабенко с его размышлениями перечитываю почти "случайно" найденные в своих домашних архивах - вот она сила богатырская отпуска! - вырезки (правильнее, конечно, будет сказать "вырванки") из журналов "Работница" и "Крестьянка" 80-х. Моей курской бабушке Марусе за них пламенный привет!
Короче, завтра не просто так все про это расскажу, но и картинками покажу! Грех ховать у себя такой кладезь, да?
Для затравки заметка из № 2 за 1985 год из журнала "Работница" с моими комментариями.
Мужской завтрак.
Бутерброды - это в принципе неплохо, но утром лучше запечь в духовом шкафу. Ни на что не похожи горячие бутерброды с сыром: включайте духовку сразу, и, пока она разогреется до 200 - 250 градусов (не больше и не меньше, не то сыр высохнет, а не расплавится), намазывайте маслом или маргарином ломтики белого хлеба, натирайте на мелкой терке сыр. Подготовленные ломтики полейте чуть-чуть кетчупом или острым томатным соусом и укройте сверху натертым сыром. Запекайте бутерброды за 5 - 8 минут.
Мои комментарии в этом случае будут просты, сухи и соответственно моего биологического и паспортного возраста где-то осторожны, но не предельно.
Короче!.. похоже, в 1985 году для пролетариев сыр (обычный, одного вида - "твердый") был довольно доступен, чтобы тут нам на тв-экранах и во всяких всевозможных эфирах про дефицит страны "СэСэСэР" не говорили. Да и кетчуп в то время был не просто красой стола - красненьким, а просто соусом; лично помню болгарский в стеклянных бутылках, наш с отцом любимый...
(продолжение чтения страниц журналов прошлого века ждите завтра, т.е. уже сегодня)
Вчера утром, в первый официальный день отпуска, без пятнадцати девять позвонила мама, смешная такая, говорит: "Ты уже не спишь?" - "Спасибо, теперь уже нет." - "Ой, извини, я забыла, что ты любишь поспать подольше".
На самом деле вот это "поспать подольше" очень штука относительная. Мне, например, в будни пять часов сна, конечно, маловато, но привычно, хорошо бы шесть, в выходной - семь, от силы восемь, если за неделю накопился приличный недосып. Как правило, за два дня отдыха недосып отваливается, снимается как засохшая грязь рукой, и организм возвращается в себя, к себе - чистенькому и отмытому, спит дальше, отведенную ему природой физиологическую одну четвертую суток. Другое дело, что на отдыхе я могу безущербно позволить себе вести любимый совиный образ жизни: ложиться в три-четыре ночи, нередко в пять (для меня ночи, другим - уже утра). Так что, если накануне я легла в пять, а проснулась в одиннадцать, то лично для меня это не "поспать подольше", но люди ведь всегда субъективны и часто других меряют по себе, такое вот человеческое устройство. А мама... да, мама всю жизнь была жаворонком. Говорю же, смешная. *бгг, как некоторые тут пишут*.
Сегодня, кстати, проснулась в половине девятого, потому, что в ночь начала читать Бабенко В.Г. "Артист Александр Вертинский. Материалы к биографии. Размышления". Начала читать... одна страница, вторая, десятая, двадцатая... уже шестьдесят шестая, а я вся больше и больше зеваю... так и уснула под "размышления".