Даже северный странник, сумасшедший старик, безжалостный оруженосец смертушки - Ноябрь под конец своих гастролей в этом городе семи холмов, вотчине чернобровых и горластых барышень, нравом смягчился, как умел прихорошился - нацепил на гудроновый плащ яркие сверкающие броши, пусть и неумело, но честным порывом, седые брови причесал, рот в Борисфене от привкуса холодных гадюк прополоскал.
Бегу сегодня вечером, смотрю - а он таки может! Может быть, когда захочет, хорошеньким, задористым, с южным привкусом карамелек.
Зелененькая - это перечная мята, красненькая - гранат, оранжевая - хурма, желтая - груша "Дюшес"... хорошо-то как, маменька!
Но лучшая колбаса среди безвременья - это все-таки рыба. Поймала сегодня в лабазе сибас, порционно три штуки. Легким и быстро-умелым движением руки под Серёжкиного "Волка в пальто" их почистила, выпотрошила, потом слегонца посолила-поперчила, внутрь, в брюхо, засунула по дольке лимона и малой веточке свежей ёлки-розмарина, куколками запеленала в пергамент, а потом в фольгу, в жар духовки бац! Пока рыбка томилась, в керамическую миску капусту квашеную плюх, огурец соленый чик, поверх плачущий лук салатный белее снега белого и маслице нерафинированное домашнее; вспушить, правой рукой рыбу из пергаментно-фольговых пеленок освободить, жару добавить грилем - пусть золотится, а в это время левой рукой кинуть в салат клюквы, ведь красненькое - это так всегда жизнеутверждающе-красиво! Ну а петрушка, укроп, руккола и салатный лист, фигурно накромсанный, и большой зеленой горой в тарелку отдельную выложенные, - это мой мастхэв. Вот тебе на ужин рыба и салат, чем богаты, тем и рады, хочешь - ешь, а не хочешь - не ешь, а вот зелень, даже при отстутствии аппетита, ты нанизать, как гусь, на себя обязан, потому, что зелень - это витамин жизни, это драйв и ножкой эть, кто в наших -брь ножкой не может это эть, тому самое место там, где на других стонут. А я это не терплю, я на них волком в пальто вою.
Для тех, кто "Волка в пальто" ухом в комментариях к предыдущему посту упустил, повторяю, очень уж здорово они воют, совсем по-ноябрьски с карамелькой за щекой.
Карамельки, клюква и клюка - вот такой сегодня мой ноябрь.
23 ноября 2003 года, пребывая в не совсем здравом уме и не лучшем расположении духа, но при памяти, я под воздействием неукротимых факторов в лице товарищей, зашедших к нам на огонек, была вовлечена в авантюру под названием "Лиру". Тебе это будет интересно! - сказали они, и резким движением двух пар рук дернули нитку моей судьбы. Запутавшаяся нитка поддалась, потянулась и завязалась в небольшой узелок. Вразрез нормам русского языка узелок тут же был наречен мной "Циничка", потому что тот, кто в детстве видел не только Олимпийского мишку, но и работу аптеки изнутри (мама-провизор может!), твердо, на зубок, знает про море синее, в котором, как и в аптеке, все имеет суть и вес, и про имя, что кораблю, как и человеку (пусть и виртуальному), нужно позарез. Было бы имя существительное "Циник" общего рода, и минуточку бы не думала, но оно было мужского, а во мне мужского разве что любовь к галстукам и штиблетам, а энергии -Инь так много, что она взяла верх.
Так и родилась она - дама в зеленой спецодежде с зонтиком, растущим из головы, и двумя склянками в руках. В правой - бутылка, в левой - стакан. Мужчины налево, женщины направо, делу время, а потехе час.
Тринадцать лет ей сегодня. Тринадцать! Тринадцать Цине и мне где-то как-то. Много было разного. И даже два раза за эти годы в чужие платья переодевалась, но маскарадом.
Тринадцать лет! Посчитать и обомлеть. Упасть, отжаться, вспомнить и припомнить, сосчитать, пересчитать, забыть, и снова вспомнить.
Пересчитала сегодня. За тринадцать лет оказалось ровно тринадцать развиртуализаций, это если считать глаза в глаза, а так-то больше, гораздо больше, и гораздо значимее.
Первая запись, сохранившаеся с 23 ноября 2003 года, гласит: "Кому это надо?" Так вот, сегодня я знаю ответ, он у меня есть: Мне это надо!
Пы. Сы. *как тогда, 13 лет назад писали*
В этот раз, в очередное новогодье, мои внутренние псевдоциничные котики решительно настроены нажелать исполнений счастья всем и каждому, кто со мной сейчас, но открытое письмо перешлют первым числом 13, кто маякнет к комментариях.
То, что было в воскресенье щедрым жестом единоутробной сестры Кощея Мары - сброшенной порывисто и страстно пушистой белее белого шубы под ноги смертным, нынче выглядит серой, скомканной, нестиранной ряднинкой, в некоторых местах еще и молью, дворниками с лопатами, побитой до подклада - черных асфальтовых дыр. То тут, то там ходим утопая в каше, под кашей буграми лёд, зазеваешься - хлоп! здравствуй, травмпункт! Я-то по погодам обулась в сапоги-скороходы, все-таки сорок лет было не вчера в обед, может, ума и нет, но опыт на фасон не разменяешь, а вот некоторые дамочки, что огнем страсти полны, передвигаются на высоченных острейших каблуках. Удивительное зрелище. Туда, в цирк, не ходи, сюда ходи!
Бегу сегодня вечером, такую же цирковую догоняю. Шубка под леопард, модель "курдупель", из шубки головка в кудельках торчит на тонкой шейке и ножки-две шейки в ботильоны с анималистическим принтом обутые, каблучками вострыми в темноте лёд колотят. Рядом прыгает наследный принц, сорванец лет семи, по рюкзаку угадывается школьник.
-Ма, ма-аа! - кричит ей громко, так громко, что голуби, примостившиеся на ночлег, от такого крика врассыпную пугаются. - Правда, что это - дорога смерти?
А в метро тепло и хорошо и льда совсем нет, и зима только по одежде пассажиров угадывается. Едут рядом две чудесные, видать, студенточки-первокурсницы. Разговоры ведут ладные, стройные про грядущие зачеты и экзамены страшные.
*Сумка маленькая, уютная, типа клатча - помаду, телефон, билет в театр положить и все! Ну, может, еще очечник. Ни тебе увесистых конспектов, ни учебников к экзаменам, не сумка, а свобода! И вся усеяна стразиками. И ручка у нее из цепи лукоморьевской. Вах!
- Это мамина сумка. Она себе ее купила, но потом, почему-то, ей она не пригодилась, долго лежала без дела, а я взяла и поменялась с ней на рюкзак и свои две толстовки.
А Поля моя вчера поменяла больничные стены на дом. По такому случаю подарила ей ведерце красных гербер, ведь красный не только значит красивый, но и цвет победы, а себе - вечером пробежку "Трех мостов", я реально ее за эти две недели заслужила. Дышала Городом, любовалась Городом, оставляла свои следы, которые тут же таяли.
Сегодня уже ближе к полночи оказалась в лифте с почти новым соседом. Он разнеженный, довольный, импозантный в добротном пальто шерстяном и усах седых от любовницы вышел, а я - мусор вынести. Так и ехали мы двое молча. Не грустите! - напоследок сказал он мне. - Все будет хорошо! - Обязательно будет! И хорошо тоже будет.
А Мара Петровна (Бабища Зима) оказалась дамой продвинутой, он какие ногти нарастила!
А может это зубы?
Нет, мы, конечно, были предупреждены, но до последнего её не ждали, а она таки сегодня прилетела со своих ледовитых островов.
С утреца ввалилась в сонный Город Бабища Зима - огроменная и неповоротливая, как слон из Страны Великании, но нрава нордического - холодная и колючая. Устроила нервическую драму: секла ледяной крупкой, крутила хвостом-ветром и разъяренно иерихонской трубой выла: "У-ууу! Я вам, теплолюбцам, разнеженным цветастым, сочным климатом, покажу Кузькину мать, устрою снежный Армагеддон, накрою это ваше псевдоюжное логово покрывалом белым!"
Но там, где у северных драма, у нас, южан, комедия. Комедия положений: вышел в тёплый октябрь - попал в студёный декабрь. Легким движением руки шейный платок превращается в чурбан, пару мазков красного - и губы лишают лицо анемичной бледности, мотнуться по-быстрому в больницу к Поле, впрыснуть друг другу в вены коктейль из радости общения, туда-сюда и две чашки горячего чёрного-пречёрного кофе, одну себе, вторую - Зиме, слово за слово, а борщик уже в кастрюле булькает, курИчка с овощами и зеленью в духовке томится, салат из цветной капусты, брокколи и трёх цветов перца с семенами тыквы и кунжутом под лёгким дрессингом млеет.
Долго сказка сказывается, да быстро дело делается. Разомлелась и Зима, упарилась в нашем климате борща, цвета и света, шубу сбросила. Поглядела - а не такая уж и бабища она, девка она, только сильно от климата ледникового страдающая. Подхватили мы со старшеньким её под руки, да и пошли гуляти. В театр сводили, плюшками накормили, но вот сколько не пытались на неё шубу обратно одеть, не вышло. "Не надену!" - говорит. - "Даже не просите, это вам от царицы ледовитых островов и снежных горизонтов подарок!" - А взгляд при этом такой хитрый-хитрый, ну, совсем не хочется верить, что не врёт.
Лохматые тучи
Нахмурили лоб,
А ветер колючий
Сгребает сугроб -
Бросает снежками…
(Саша Черный)
Погоды который день застыли на отметке малого плюса - ни осень, ни зима, тускло, туманно и сизо, солнце не кажется, листья под ноги все падают и падают, превращая деревья в угольную графику, какие-то снулые люди вокруг роботами передвигаются из пункта А в пункт Б, а я с утреца надев колготки цвета винного, накинув на плечи любимое пальтецо цвета маджента с воротником, закручивающемуся по типу раковины наутилуса, весь день собачкой бегала. К Поле, от Поли, обратно к Поле, потом к МихМиху...
Ох, золотое сечение оно такое! Вышла от генерала уже за полдень, вышла переполненная рассказами, до сбивчивого пульса переполненная, пропитанная очередной порцией очарования человеком, который реально эпоха. Эпоха страны, доставшаяся тем, кто после нас, только аббревиатурой в четыре заглавные буквы в учебниках. Новые отрицают, старики не принимают, а мы, мое поколение, реально демаркационная линия, как бы не было это тяжело осознавать. По сему осознанию купила селедки, да и замутила большой салат "Сельдь под шубой". Уже пропитался и я его ем. В одной руке вилка, во второй - телефон, на котором открыт Слоним "Три любви Достоевского".
Народ пишет, что Лиру опять не фурычит. Жаль, конечно, если окончательно сдохнет, вряд ли я куда-то перебегу писать о своем животрепещущем, сбивчивом, тесном и раздольном. Очень будет жаль. Привыкла, консервативна.
Что-то как-то умоталась моя внутренняя бешеная собачка, которой семь вёрст не крюк. Сегодня вечером по дороге домой задремала в метро, да так крепко, что проехала свою остановку. Первый раз такое. Поняла, что дальше без допинга нельзя, срочно пошла за новыми туфлями. Душа намекала, что целебно полечиться цветом, ясное дело, по-летнему питательным - вспышкой цвета и света среди нынешней темени безвременья, и чтоб у туфлей был тонкий высокий каблук, да, но несмертельный, чтобы на нём мочь ходить не спеша, а не стоя без поддержки падать.
Ну и что? Пришла домой с сапогами и хурмой. Сапоги напрыгнули на меня чёрные, пусть и с высокими голенищами, но на низком ходу, а хурма, зараза такая, оказалась терпкая, раз - и рот мне завязала. Решила в этой сказке про царевну Несмеяну идти до конца: нанесла на лицо маску из грязи Мёртвого моря. Явились домой старшенький с младшеньким, а я - истукан, деревянная девица, дуб морёный: ни тебе эмоцию бровью изобразить, ни конфетку предложенную съесть, зато в ридикюле у меня маленький секрет - билеты в театр на вечер воскресенья. Мама таки может!
Странная эта осень, очень странная. И не принимает меня, но и не отталкивает. Порой такое ощущение, что она - зеркало, зеркальная витрина, омытая вековыми дождями-слезами моего рода, в которой я мимоходом причудливо отражаюсь...
Снег с самого утра идет, на горячую голову метет, но на земле уходит в студеную водицу.
Белый снег на не облетевший зеленый лист. Что-то есть в этом от трагедии - козлиной песни, такие себе страдательные проводы бога растительности Диониса в зимнюю спячку.
Вечером купить инжира и голубого сыра. Страдать так страдать, до пищевого экстаза!
Как в подобных случаях любил говорить мой бывший шеф: "Нам так не жить!"
"Отец графа Левашова, тоже самодур по характеру, был киевским генерал-губернатором и, находясь в дурных личных отношениях с проживавшим в Киеве корпусным командиром графом Остен-Сакеном и зная, что любимым местом прогулки его по утрам была Липкинская аллея, приказал в ночь пожарным изрубить эту аллею, на что Сакен жаловался государю. И император Николай I, сделав выговор графу Левашову, уволил затем его от должности генерал-губернатора. Липкинская аллея деревьев в Киеве, бывшая украшением города, так и погибла".
Это была цитата из мемуар-муаров. Говорят: "Врет как очевидец", и абсолютно правы. Но не в этот раз! Исторических подробностей с киевским уклоном хотите? Их есть у меня, только маякните, даже про могилу Фабиана Вильгельмовича фон дер Остен-Сакена на погосте Дальних пещер Киево-Печерской Лавры расскажу.
Сейчас, пока не забыла, напишу.
Прекрасный возраст нынче у него, прекрасный и чудно жизнью опьяняющий. Все хочу и все могу зовется. Гляжусь в него как в зеркало.
Говорит вчера:
Звонила дружочек Аня, дабы договориться конкретно по поводу нашего завтрашнего выезда в зоопарк большой честной компанией. Говорит, надо ехать пораньше, а то мяса может не хватить.
Нет, бесспорно, бегемот - это прекрасно, он большой и кожаный, как важный чемодан, но погладить волка - это же моя мечта. Однозначно, едем! "Ого! - сказал Ёжик. И они побежали".
Но "не гадают цыганочки кралям", а "северные скальды грубы, не знают радостей игры".
Так вот и живу, приловчившись, в этом и том безвременье. Не девка, но и ни баба, не лето, но и ни зима, какие-то взъерошенные, взлохмаченные слова, просто эхо, просто отзвук безвременья. Плету, ропщу, стенаю, припадаю, глажу, отрицаю, восклицаю, хохочу и плачу, но чаще хохочу сквозь плач, ем шоколадные конфеты, бегаю километры, стучу каблуками, но не доносы, пишу разборчивым почерком, включая врачебные диагнозы, назначения и рецепты, целую редко, но метко, обнимаю только своих, но крепко, крашу одно - или губы, или ресницы, предпочитаю направление "прямо без экивоков", за что плачу дорого, но карман, слава богу, пуст и просторен, можно в нем, конечно, при случае скрутить дулю, но я предпочитаю крутить не дулю, а вертуту, штрудель, рулет и на фигурных коньках тулуп. Тулуп у меня, кстати, гораздо хуже получается, чем штрудель, но не теряю вдохновения озарения - для этих катков наши годы пустяк, все еще будет. И лето, и зима.
На днях прибегала белобрысая дека Зима. Опять ворвалась без приглашения, без оповещения, даже без звонка в дверь. Вскочила, закружила, засыпала снегом, но, как оказалось, всего лишь наследила талой водой, и знай, кто такая, а мне к ней опять вновь привыкай: надевай сапоги, запахивай грудь, приучай волосы к шапке, голос к тишине, вари своим мужикам ведром нажористую солянку, кроши тазиком винегрет, ведь пришло его время...
Утешаюсь азбукой танца "Летка йенка", оттачиваю прыг-скок, как в свое время, в раннем детстве, мама научила. Сейчас-то вряд ли, а тогда еще могла, жила, дышала и пела.
К слову, до НГ осталось всего-ничего - кельтский через ночь, петровский - через шестьдесят две ночи плюс этой половина. Не знаю, как вы, а я уже в стойке и новое платье с туфлями мечтами окрыляю. В этот раз решили встречать невитиевато: с утра шампань, потом в шубу прыг и, ямщик, гони лошадей в оперу!.. а дальше уж куда Сусанин выведет.
В воскресенье, кстати, собачники-дружочки почти Сусаниным через старшенького решили вывезти меня в загородный зоопарк, говорят, надо срочно покормить бегемота. Бегемота, конечно, я покормлю, но где же ты бродишь, мой новый собака-спаниель, а? Скорее давай приходи, заждалась!
Человек - это не только мешок костей, полведра крови, но еще и моток нЭрвочков. НЭрвочки мои, похоже, нынче кудрявятся, как шерсть у нестриженной овцы в дождливую погоду. На ровном месте обиделась на Дашку. Сама себе всё напридумывала, сама обиделась... короче, сама, всё сама. Ну а чё, баба дура не потому, что она баба, а потому, что у неё дурь в голове. В общем, мой внутренний Штирлиц в этот раз дал маху, "стратил", как говорят некоторые тут у нас на районе.
Публично у Дарьи прошу извинения за подозрения. В общем, всё это сбивчиво пишу в опровержение "Тьмы низких истин и возвышающий обман". Не знаю, надо это ей или не надо, но ведь не для неё пишу, а для себя.
- Пусть присяжные решают, виновен он или нет, - произнес Король в двадцатый раз за этот день. - Нет! - сказала Королева. - Пусть выносят приговор! А виновен он или нет - потом разберемся! - Чепуха! - сказала громко Алиса. - Как только такое в голову может прийти!Диспут о женщине
Сегодня в погорелом театре имени Сухово-Кобылина состоится диспут на тему: «Женщина сегодняшнего и завтрашнего дня». В основу диспута положены пьесы последних сезонов, затрагивающие вопрос о женщине: «Хищница», «Маленькая женщина», «Работница», «Ревность», «Закон дикаря», «Гибель Луизы Симон-Деманш», «Завтра» и др.
Император Александр ІІ, по словам Трепова, очень ценил его службу и относился к нему всегда при личных докладах милостиво и внимательно. Но вдруг, беспричинно, стал к нему сух и выражал недовольство. Понятное дело, что Федор Федорович при очередном докладе решил выяснить, в чем причина.
«Государь выразил, что он был передатчиком императрице сношений и свиданий его с княжною Долгорукою.
- Неужели вы, государь, изволите думать, что вы, выходя из Зимнего дворца по вечерам с приподнятым воротником шинели и следуя по Дворцовой набережной в Мошков переулок в дом Алексеева, при входе в квартиру, освещаемую красным, овальной фигуры темным стеклом, остаетесь, незамечен и неузнаваем встречающими вас лицами?
Далее Трепов высказал государю, что он по своей должности обязан охранять его жизнь на улицах и знать, где государь находится в столице в каждый момент, а потому государя сопровождают каждый раз его, Трепова, агенты-охранники, которым вручается всецело жизнь государя».
Но вот про своего агента-стукача Комаровского ничего не сказал. Обанкротившийся граф Комаровский пребывал у охранки на окладе в 20 тысяч рублей в год, а рабочим местом у него числился будуар мадам Шебеко. У последней и квартировала Катенька Долгорукая со своей сестрой Машенькой.
В одном доме с мадам Шебеко проживал и Михаил Иванович Чертков. Однажды его камердинер Трубецкой пришел с новостью: мол, имел разговор с дворником про визиты императора на квартиру Шебеко, на что тот ему ответил: «А если знаете, то можно только знать, но нужно молчать, о чем знаете».