А сегодня, т.е. теперь уже вчера, я сделала то, что со мной случается нечасто, в среднем раз в пятилетку. Нет, это не про то, что вы про меня своими сокровенными желаниями подумали, а про развиртуализацию в Лиру.
Ну что могу сказать. Опять, как вновь: собиралась долго, а вышла быстро, делала лицо, но, слава богу, вовремя опомнилась. Если бы еще перед выходом красную помаду с губ утерла, явилась бы сразу на очи своим нутром настоящим. Но это - пустое, все равно я эту помаду без оглядки всю съела, потому, что с Человеком, с которым давным-давно виртуально знаком до самой интимной косточки жизни, при личной встрече можно говорить обо всем-всем-всем без скончания.
Светочка, какая же ты, на самом деле, неимоверная чудесница, кудесница, красавица! Ликом прелестная, сердцем согревающая, а душой своя-своя-своя, а именно - моя.
На днях именитому актеру театра одного подъезда, коту Жорику, стукнуло немало и не много - 15 лет. Антрепренеры Жорика, по совместительству его хозяева, решили отпраздновать дату с размахом, но душевно, типа капустника «Все свои».
А своих у Жорика за годы актерской деятельности, как оказалось, набралось щедро. Когда прикинули, на целую пьесу в два действия с антрактом набралось. Не зря же он пятнадцать лет кряду, буквально изо дня в день, за вычетом летнего отпуска на даче, выходил по вечерам на сцену подъезда в образе кота, который гуляет сам по себе; гордо, с достоинством, но и одновременно с легкой небрежностью, носил с родного восьмого этажа на первый, а потом обратно, пушистый хвост и торчком усы.
На первый акт празднования позвали только юных почитательниц таланта, младшую группу детского сада (шестилеток Аню и Настю с третьего и пятого этажа и соседку через стенку - восьмилетнюю Симону, девушку Жориной мечты), на второй акт была приглашена старшая группа детского сада - родственники, друзья, коллеги и соседи, самой младшей госте, внучке хозяев, как раз накануне исполнилось, как и имениннику, пятнадцать, но до сих пор у нее ни усов, ни хвоста - салага!
Юных дам, как и полагается джентльмену-коту, Жорик встречал при полном параде - жопа голая, на шее бабочка, в глазах живой неподдельный интерес. Девочки имениннику подарили по его портрету в интерьерах (Аня и Настя карандашами, Симона - акварелью) и упаковке "Вискаса". Гостям подавали пиццу с тремя начинками, домашний лимонад, а на десерт - обворожительный заказной торт, по торжественному случаю оформленный в виде золотой рыбки.
После антракта, во втором акте, было до умопомрачения здорово - тепло, весело, сыто-пьяно, хоть немножечко и со слезами - соседку Надю начальница так и не отпустила с работы пораньше, как бы та не просила. Не смотря на все Надины мольбы и просьбы эта, "редиска такая", так и не поверила, что кто-то может торжественно праздновать пятнадцатый ДР кота.
Алексей Толстой - папа Золотого ключика из грифеля.
- Шиллер писал "Орлеанскую деву", держа ноги в ледяной воде и попивая крепкий черный кофе. Все это чепуха и обман публики. Я верю только в ментол, или по-нашему - мяту, потому что мята холодит мозги... у кого они есть. И освежает.
Есть еще другой способ, но утомительный: грызть карандаши Фабера до самого грифеля. Огрызки выплевывать, а грифель глотать. Потому что грифель действует на молекулы и серое вещество. А без серого вещества - ни романсов, ни авансов!.. Поняли?!
И вдруг без всякой связи с предыдущим зычным голосом затягивал:
- Наташа*, объясни ему, что я говорю по-французски, как испанская корова!"
*Примечание: Наташа - Наталья Васильевна Крандиевская, третья жена Алексея Николаевича.
С Толстым были дети, старший Фефа, сын Натальи Васильевны от первого брака ее с петербургским криминалистом Волкенштейном, и младший Никита, белокурый, белокожий, четырех летний крохотун с великолепными темными глазами, которого называли Шарманкин. На что он неизменно и обиженно-дерзко отвечал:
- Я не Шарманкин, я граф Толстой!" *
* Примечание: маленький Шарманкин-граф Толстой - будущий отец Татьяны Толстой и дед Артемия Лебедева.
С раннего утра яркое солнце, голубое небо и капель с крыш. Похоже, весна будет ранняя, а я до сих пор без новых туфель и без новых платьиц.
P.S. Грейпфруты с красными бочками моя любовь вот уже который год кряду.
***
Примета "Как встретишь Новый год, так его и проведешь", похоже, работает. Сходили нашей веселой компанией 31-го декабря, в канун боя курантов, в театр - заложили традицию. Теперь все встречи нового года так и начинаем: и вечером 13-го января, в канун старого Нового года, ходили в том же составе на спектакль, и в дни празднования личного нового года каждого из дружочков теперь все той же бандой ходим, не размыкая ряды. Отличная традиция, считаю я, компания-банда вторит.
Вчера смотрели "Две дамочки в сторону севера" в нашем родненьком, практически домашнем, "Театре драмы и комедии на левом берегу". "Молодой драматург Пьер Нотт из Амьена, написав в 2008 году пьесу "Две дамочки в сторону севера", сразу стал обладателем титула "лучший драматург Франции" - вот как-то так, под копирку, начинают критики свою рецензию на спектакль. Я - не критик, я - рядовой зритель, но то, что критики возраст "39 лет" определили молодым, не может меня не радовать.
Спектакль, на самом деле, неоднозначный, не рядовой. В нем нежность и жесткость, комедия и трагедия, слезы и смех-глушитель слез, жизнь и смерть, все рядом, на грани, но лейтмотивом точно не слепая детско-родительская любовь, что после неожиданной, внезапной смерти матери остро, кинжально превращается в ненависть... любовь, расширившаяся до размера Вселенной, перед тем как превратится в пепел, проходит стремительно, в пару дней, упущенные ступени взросления: от обожание через непринятие, понимание, прощение до воссоединения.*
*Уточнением. Мать последние двадцать пять лет ведет жизнь овоща, вегетирует в хосписе. Рядом с ней все эти годы изо дня в день поочередно, бессменно ее две взрослые дочери, два синих чулка служат сиделками подле увядающей грядки, медленно и уверенно превращающейся в компост, параллельно и сами в компост превращающиеся. Но для смерти мать таки выбрала именно тот день, когда обе дочери взяли от нее выходной, первый раз за четверть века
И то, что молодой, но очень цельный, не по годам мудрый режиссер Тамара Трунова на роли сестер Аннетты и Бернадетты, двух дам довольно взрослого возраста, запутавшихся в тенетах паутинных семейных гештальтов, закоченевших рядом с матерью на стадии развития девочек-подростков, выбрала молодых актеров-мужчин - Михаила Кукуюка и Виталия Салия, превращает спектакль-трагифарс в жизнь, а не как часто водится на подмостках - жизнь в спектакль-театрализацию.
***
Тот случай, когда чёрных котов бояться - на работу не ходить.
*знаю, качество фото фуфел, но другой нет
Дон-Аминадо (Аминад Петрович (при рождении - Аминодав Пейсахович) Шполянский) чудесный, роскошно-прекрасный рассказчик. Смешливый, меткий, звучный, живой вне времени слог, полифония еврейской крови, южного темперамента, провинциальной милой непосредственности, широко распахнутых очей, горячего сердца, пытливого ума и здоровой иронии. Немного жаль, что только сейчас открываю его для себя не только как поэта, но и как прозаика, а с другой стороны - все, что ни случается, случается вовремя. Наверное, так было угодно судьбе. И я ей за это очень благодарна. Благодарна за то, что эта встреча случилась сейчас, в хмурые дни февраля, когда силы выживать в царстве бога снежных равнин и крепких морозов на исходе. Греюсь об него согреваясь. И так мне сегодня вечером рядом с ним хорошо, так внутри избыточно тепло, что захотелось поделиться.
"Поезд на третьем пути" - это не мемуары в привычном понимании, это своего рода постоянная авторская колонка в периодическом печатном издании "Жизнь между поездами", выходящем с 1888 по 1957 годы. Литературный жанр? Тут и эссе, и фельетон, а порой и характеристика на друзей, товарищей, знакомых - емкая, четкая, по делу и по нраву, по нраву не автора, по нраву тех, кто уже далече.
"Поезд на третьем пути" - это одновременно anamnesis vitae (анамнез жизни) и anamnesis morbi (анамнез заболевания), как автора, как и той эпохи, в которой он родился, рос, зрел и умер. Одним словом - пролог в историю болезни. По закону пропедевтики за этим должен следовать раздел "Жалобы", но Дон-Аминадо не только не врач, но и не пациент, он душой идальго, рыцарь печального образа, сервантовский Дон Кихот, по крайней мере приставка Дон в его псевдониме нам на это намекает. Сам автор, кстати, не оставил никаких объяснений на этот счет, но его подпись "Гидальго" под поэтическими публикациями в газете "Новь" сильно говорящая. А рыцари, как нас учит литература, не плачутся.
Что касается разделов "Объективный статус" и Диагноз" в его истории болезни "Поезд на третьем пути", могу сказать одно: Он - человек. А латынь по сему гласит: "Errart humanum est", в переводе - "Человеку свойственно ошибаться". В моем перефразе - кто не ошибается, тот не человек.
Вначале хотела втиснуть сюда цитаты про его город детства, Новоград - небольшой городок где-то в степях Новороссии, на берегу Ингула, "потерянный, невозвращенный рай!", но, вспомнив, что я так и не поделилась с вами обещанными картинками из прошлогодней поездки в Елисаветград, вовремя опомнилась.
Зато поделюсь другим чудным.
Например, его Одессой.
"Годы шли, а вокруг, на берегу самого синего моря, шумел, гудел, жил своей жизнью великолепный южный город, как камергерской лентой опоясанный чинным Николаевским бульваром, Александровским парком, обрывистыми Большим и Малым Фонтанами, счастливой почти настоящей Аркадией, и черно-желтыми своими лиманами, Хаджибеевским и Куяльницким".
...от этой бесконечной городской зимы, не продохнуть. Опять снег и мороз, мороз и снег - края не видно.Чёрный лёд, серый снег, щедро брошенная под ноги горожан химия превращает враз новорожденный снег в прогорклую позапрошлогоднюю кашу. На дорогах двенадцать баллов из десяти. Небо, хмурая ряднина, зацепилось за крыши высоток-домов, нависло, провисло, давит душу камнем. Грешное тело уже не ноет, оно воет от этих сто одёжок и шуб-дуб, голова от шапок-капюшонов сумбуром тупичковым в ширину пухнет, а ноги-узники, закованные в кандалы-сапоги, уже пишут зеленоглазой, теплосердечной сестрице-весне черновик прощального письма, всё на начистоту, на совесть: мол, хорошо не жили, нечего было и начинать. Чую силы на исходе, ещё неделя-две такой погодной безысходности и, боюсь, дойду до края - простужу смертельно свой цветастый горячий темперамент, напрочь испорчусь характером, стану не девка и не баба - возьми и брось!..
Изо всех сил сопротивляюсь, согреваюсь, борюсь. Сегодня вооружилась очередной партией перчиков-чили, гранатами и цитрусовыми (стандартный зимний набор - лимоны, мандарины, апельсины и грейпфруты). А, чтобы было не так горько и кисло, ухватила в кулинарии "Новуса" на ужин фаршированного карпа - традиционный гефилте фиш. Ну, что могу сказать! Моя Соня готовит её (рыбу) краше, полюбовнее кости выбирает, более нежно и трепетно, что ли, а хлебом не разбрасывается, но в остальном, учитывая нависшее над головой дурниной серое, расхлябанное небо, беспросветную зимнюю тоску, довольно неплохо у их Сони выходит.
Если погоды не успокоятся, ещё к их Соне пойду, пусть мою Соню порадует нашим умением и стремлением руками к сердечному совершенству, когда не только желудок поёт, но и язык не молчит. Скорее, в полнолуние пойду, оно близко не только по календарю, но и женской душе, будь она девичья или бабья. Но для поправки женского здоровья, бесспорно, нужно самой из себя рыбу дней творить. Чистить чешую, удалять жабры с плавниками, потрошить внутренности, сдирать кожу "чулком", выбирать тщательно кости - большие и мелкие, измельчать мышцы в фарш, дружить их с белым хлебом, рубленным в пыль луком, яйцами, солью, сахаром и разнообразными перцами (как показывает жизнь, в анамнезе рыбы перцев много не бывает), месить месиво и заполнять им свою кожу без пустот...
Без пустот - вот, что для спасения женской души от этой бесконечной зимы в городе главное.
А что в дневнике можно создать только один-одинешенек список избранных для закрытых записей, два никак? О-оо, какой коварный Валез!
На этой неделе, наконец-то, дочитала мемуары Вырубовой Анны. Благодаря "Страницы моей жизни" удивительным образом получилось на характер осилить параллельное чтиво, моду быстротечных дней - "Маленькую жизнь" Ханьи Янагихары. Уж не помню кто Х.Я. посоветовал, скорее, как в том анекдоте - музыкой навеяло. В общем, я о том, что никогда не умела писать рецензии на прочитанное, и в этот раз пытаться не стану, потому, что слово - не воробей, а "Маленькая жизнь" - нежитова доля, о которой слово куцо..
Зато вам взамен могу показать картинку. В ней всё! И живая, и мертвая вода февраля, и даже те симпатические чернила, которые достать и...
"Не ведьма Дундучиха застилает на ночь стол скатертью, не ступой закостила наброжая - кроет землю белый снег, летят-падают хлопья надранными лохмотьями, воет, вьется вьюга, выбухает выхорь, метет метель-поземимелица, закуделила".
Вот так бы звучал наш прогноз погоды на завтра, если бы его сочинял Алексей Ремизов.
А вчера вечером еще было сносно. Отбегала свою привычную будничную зимнюю пятерочку по кругу, всего лишь два раза на черном льду подскользнувшись, но удержалась. Все неплохо в зимнем беге по вечерней улице, кроме одного - нос стынет, да запаха молодой зелени хотся.
Сегодня у котика Стенли Гаецкого, внука закройщика из Житомира Херша Гаецкого и ткачихи из Одессы Ребекки Котляревской, классика босановы, известного в узких кругах неограниченных людей под кличкой "The Sound", настоящий юбилей. На минуточку, ему 90 лет!
Конечно, визитная карточка Стэна Гетца - это "Девушка из Ипанемы", но я ее не очень люблю, а вот "Корковадо" одна из любимых.
"Как же иначе? Когда-то их пели. Когда нравится строка, непременно ее произносишь вслух. И если даже про себя читаешь стихи, так внутренне их все-таки выговариваешь внутри рта".
("Воспоминания о Марине Цветаевой", Елена Извольская (1897-1975), литератор, переводчик)
По дороге домой забежала в местный лабаз за хлебом. За хлебом для своих мальчиков и за хлебушком дней для себя - перцем чили (что-то в эту зиму я его поглощаю реально масштабно - регулярно не меньше одного стручка в день, как пить дать; на нем, родимом, похоже и держусь, не даю своему основному эмоциональному обмену упасть в минус, в черный минус печали и беспросветной зимней серой тоски).
А наш местный лабаз он хоть и системы супермаркет, но маленький, домашний такой - за пять минут, гуляя, по периметру его обойдешь, наполнив безболезненно пластиковую ярко-оранжевую корзинку всем необходимым и очень резко нужным в хозяйстве (хлеб-соль там, сахар, крупы, вино и воды, закусь, спички, веревка пушистая и мыло душистое). И касс у него на выходе всего только две, одна напротив другой, проход между ними метр, маленькие такие две кассы, практически игрушечные, даже ленты подачи продуктов у них нет. Правда, про всего только две кассы немного не то, чтобы приврала, скорее, не нарочно исказила информацию. Есть еще и третья, резервная касса, запасная на случай аншлага покупателей, даже и не касса в обычном понимании, а стол для упаковки продуктов, на котором пристроен кассовый аппарат.
Это была, собственно, долгая преамбула. Теперь к делу.
Забежала сегодня по-быстрому, деловито в корзинку ярко-оранжевую накидала хлеба, чили, яблок и... шурх к кассам! А там очередь с заглавной буквы "О!". Шевелится очередь, волнуется, хвостом недовольно по бокам себя хлещет, как собака, порыкивая. Пристроилась в хвост и я. За мужиком. Обычный такой мужик лет шестидесяти, образчик киевской советской интеллигенции. Смешлив, ретив, говорлив, вязанная шапка лыжника набекрень, трехдневная небритость, в глазах беспробудная тоска, в руках блок спичек, пачка чая и огромный пупырчатый лимон, на плечах, правда, куртка "Colambia" нараспашку из прошлогодней коллекции. В общем, похоже, что жизнь его на закате, как на субъективный взгляд поколения, не видевшего Олимпийского мишку; но те, кто плакал, когда Михаил улетал навстречу облакам, очень внятно понимают про продолжение с задором в космических далях. "Жить будет!" - такое мной прочиталось.