Майские дни неимоверные! Свежие, яркие, насыщенные, воздушные, ароматные. Жизнь под каждым кустом. Ловлю каждый миг - нанизываю на память разноцветные бусинки, все дни напролет гуляю по городу, радуюсь: какой же прекрасный Киев мой!
Вот вам кусочек сегодняшнего нашего праздника.
Все подробности завтра, сил ни показать, ни рассказать не осталось.
Он на ней женат, она, соответственно, за ним замужем. Вместе, рядом со школьной скамьи, на двоих почти четыре десятка лет, как говорится, любовь навыстрел - первая, во веки веков, до гробовой доски, умереть в один день, тут и аминь.
Встретились, зажглись, припали друг к другу - не оторвать! Срослись, переплелись телами, корнями и судьбами. Из года в год глаза в глаза, пупок в пупок, дыхание изо рта в рот, почесать спинку, поправить на ходу перекрутившуюся бретельку, смахнуть по привычке перед выходом в люди невидимую легкую пыль с плеча партнера, прихорошить - прихорошиться, оглядеть с двух шагов назад - оглядеться, поцеловать по касательной, смазанной траектории в щечку - неконтролируемо промокнуть поцелуй тылом ладони... отточенные движения, привычки, рефлексы.
Статья доходов - бизнес. Ну да, бизнес семейный. В начале пути, на перекрестке дорог, где камень трех фраз "направо, налево, прямо", папа-мама с двух сторон в общий кувшин детей влили, наполнили почти до краев. Дети не растратили, закваску сберегли, не только сохранили, но, и по прикупленным новым горшкам разнесли. Настояли, вызрели семь седьмецов, кашку сварили, гостей скликали, кашку давали, кашку масляную ложкой крашеной, агу-ага, ложка гнется, нос трясется, душа радуется - не возрадуется, этому дала, этому дала, а тут и деньги кончились, алес-капут и прочие слезы.
Прорыдались, спохватились, побежали. Папа-мама сказали "Денег нет, нет денег!", партнеры-друзья "Вас не знаем, кто такие?!"
Кто такие денег нет?! А как же кашка-малашка масляная, ложка серебряная, порог дома приветливый, дрова пиленные, вода ношенная, не уж-то, гости золотые, в гостях не бывали, кашку не едали, мед по устам не тек? Ответа нет, тишина. Только золовка не молчала, все приговорами да советами слух ласкала: "Чему быть, тому не миновать! Порча, все дела. Средство одно - горы, высоко в горы на месяц, где молчать, по возвращению всю близкую семью собрать, признаться вслух при ней во всех грехах, покаяться, там и бизнес семейный восстанет, с колен поднимется и вверх пойдет..."
Слова золовки к сердцу приклали, приняли, прониклись, в горы подались, то ли в Карпаты, то ли в Крым, то ли в Тибет. Как показал анамнез, это уточнение деталями главной роли не возымело. Месяц по взгорьям шастали, в палатках спали, родниковой водой умывались, ягодами-грибами питались, ни шороха, ни вздоха, ни всхлипа, ни крика - немота. Вернулись домой поджарыми, худыми, загорелыми, с глазами горящими, у нее на бедрах косточки, у него - на животе талия, ну, сущие дети, как были тогда в школьные годы, когда повстречались.
Вернулись, отмылись, близкую семью собрали, облобызали. А семьи-то и оказалось, что он, она и двое детей: мальчику семнадцать, да девочке двенадцать. Сели под вечер, на пламенеющем закате тающей зимы, в приветливой гостинной загородного дома, камин зажгли для уюта и пару-тройку толстых свечей с ароматом ванили. Говорили много, говорили рвано. Начал он, продолжила она, но, каждый сам за себя. Каялись, только каялись, много и будоражно, со слезами, всхлипами, паузами-абсансами. Когда закончил он, из гостинной выбежал сын, дочь же дождалась последнего каятельного аккорда матери. Дождалась и рухнула в бессознание. Скорая, психолог, психиатр...
Бизнес возобновился, пошел вверх, прет доходами, как из рога изобилия. Сын, студент первого курса одного из столичных университетов, отстранился от семьи и ушел жить на сьемную квартиру, родители говорят, что оплачивает сам, - тут им можно верить. А дочь с того февральского вечера так и не заговорила, сидит и сидит все дни напролет перед окном розовой девичьей комнаты, за которым открывается вид на густой, непроходимый лес, крепко прижавши к себе розового великана-медведя.
Какая мораль сего сказа? - спросите вы. А она на виду, в том окне розовой комнаты на густой, непроходимый лес: за все в этой жизни приходится платить - деньгами, здоровьем, эмоциями, собственным временем, благополучием или счастьем.
Я повисла, птица вербная.
На одно крыло - серебряная,
На другое - золотая. (М. Цветаева)
Ребенок занемог - поллиноз, похоже, что это единственное горе, которое ему передалось от бабки по отцу, а могло быть и хужее. Хотя, кто эти гены разберет?! Новорожденный щенок сегодня, вроде как, в мать, завтра - в отца, а вся жизнь (гадай-не гадай), поди, давно на скрижалях прописана по прообразу пуделя - курчавого балагура, француза-вертихвоста, что сквозной линией прошел по жизни дворняги-прабабки.
Но, имеем, что имеем. Исходя из симптомов, ограничиваем влияние на деточку окружающей среды, соответственно, вечерний выгул пса Сёмы на мне - рады обоюдно. Псу свобода, поводок в игноре - категоричное "фу", а мне - дополнительный глоток весенней природы, ну, чисто прямое переливание живительной крови.
А на улице нынче волшебное волшебство: в ночь дурманит, пьянит розовым цветом абрикос и прочие, зеленью проклюнувшиеся, американские клены, плакучие ивы и липкие на ощупь каштаны конские. Луна, как головка сыра: сытная, нажористая, маслянистая, желтым цветом манящая - глядеть на нее и облизываться, сплошные инстинкты.
Ходили с собакой вальяжно, выхаживали неторопливо, вынюхивали. По наитию, по пищевому зову забрели в маркет, прикупили с кондачка нехитрой снеди: мацы, вина и лимонов для разнообразия. А рыба, что рыба?! Она с вчерашнего вечера меня уже ждала в пустом и гулком холодильнике, шесть рыб-карасей общей массой под три кило. Усыновила, обуяла, пристроила на ужин и мацу, и рыбу, и лимон, и даже, нечаянно обнаруженный в недрах пустого и звонкого холодильника, томат в количестве двух штук. А вино, что вино, с его тихим-претихим анамнезом только и остается, что шептать: "Твоя жизнь полна неожиданностей!"
А ребенку, моему младшенькому, через какой-то месяц и сразу шестнадцать. Вопрос "Когда и как он так успел?" не содержит в себе ответа. Пребываю в мучительных муках: что такое сделать и как все устроить в этот день феерически, чтобы волшебно и на память, долгую память, ведь родители на то и выдаются детям, а не только взрастить и обеспечить.
Вернулась. Мои встретили меня цветами, вилянием хвоста и пустым холодильником.
Поездка случилась сумбурная, видать, полнолунья проделки, а, может, сезонное - кто теперь будет разбираться. Набрала зихерово в легкие карпатского воздуха, и это уже
Готовлюсь к отъезду, валяю дурака. Встала на час позже, вместо привычных для будней трех километров пробежала пять, потом еще почти час с псом Семёном гуляли вдоль реки, завороженно глядели на влюбленных уток и проплывающие мимо ошметки зимы, накрутила ведро голубцов, и вот сейчас, пока они томятся, сижу на балконе в голых ногах, ленно попиваю черный-пречерный кофе и в полглаза наблюдаю за окружающим миром с его ослепительным солнцем, высоким небом, прозрачной зеленью и брачной какофонией птиц - складываю на своих страницах судьбы из этих простых, незамысловатых эпизодов привередливое слово "счастье". А в обед меня ждет у себя модистка, я, таки, отхватила отрез с раззадористыми цветами на летнее пальто.
Это цитата сообщения Sergey1958 Оригинальное сообщение
Киев. Прогулки по старому Подолу.
Хорива
Улица Хорива (ошибочно ее называют Хорева, Хоревая) в современных чертах возникла после перепланировки Подола по проекту петербургского архитектора В.Гесте в 1812г. Названа в честь Хорива - одного из легендарных летописных основателей Киева, брата Кия, Щека и Лыбеди. Улица под этим названием существовала на Подоле еще со времен Киевской Руси. По плану Киева 1803г. улица Хорива зафиксирована по другой линии. Современное название уточнено в 1982г.
[692x640] Вчера на Андреевском спуске возле небезызвестного деревянного дома повстречала этого весеннего соню. Пройти мимо было невозможно, такое ми-ми-ми, как говорит сейчас младая поросль Эллочки Щукиной.
В Доме офицеров в день рождения Саши Пушкина Дина будет литературно концертить. Цена вопроса 120-350 гривен.
http://www.parter.ua/ua/event/42/52/4615.html
За окном дождь. Мне тридцать девять. У меня лицо девушки, а душа старухи: хорошо помню то, что было давно, сегодняшнее ежедневное - не очень.
А весна - ладная, сочная, звонкая, ненасытная, хороводящая, ослепляющая, воскрешающая - таки взяла и просочилась в Город, огляделась, отряхнулась, поскакала козочкой по холмам, рассупонилась, раззадорилась, растеклась мокрым по переулочкам, опрокинула бездонный жбан небесной акварели, сыплет солнечным золотом в каждое окно - и всё ей мало, мало, мало...
Хлыщет, брызжет, кружит.
Как же все относительно в этом мире! Все то, что когда-то казалось важным, первостепенным, заполняло нутро плотно, тесно - даже палец не протолкнуть, клокотало, пенилось, бурлило, ширилось, росло, перло буйными дрожжами, не помещаясь внутри раздвигало ткани, ломало кости, крючило, ломало, со временем стихло, покрылось паутиной трещин. А когда задули ветра, враз осыпалось трухой, сгинуло в снежном чреве времен. Вышел срок - растаяло, высохло, следа не осталось, на поверку ничего в памяти не осталось: ни заскорузлой вавочки, ни следа-оспинки, шрамика, отметины, все сгинуло, как и не бывало, разнеслось, развеялось по степной равнине временной. Вместо этого весенние воды вымыли, подняли на поверхность надкусанные эпизоды, цветные стеклышки, оттаявшие фантики, листики, перышки, потерянные пуговички, рассыпанные бусинки, одинокие сережки, камешки-самоцветики из выщербленного колечка. Где то кольцо, где та ниточка от бус, где пара тем сережкам, что вынесли вешние воды, где то пальто - добротное, сносить-не сносить, от которого убежала пуговица о двух глазах? Ищи не ищи - не сыщешь!
А в Городе, таки, уже весна.
Черные уличные будни разбавились нежно-розовеньким и ядовито-сиреневеньким. Чу, околичные девицы-гламурницы - белые косы, черные брови, адреналиновая кровь, в сердце огонь, в глазах лань, на губах любовь - проснулись. Проснулись бабочки, отряхнулись, расправили прошловековые крылышки, и полетели-летели на золота свет, на опрокинутую синь, гонимые вечным двигателем - продолжение рода.
В старом ботаническом саду, подле стен Императорского университета Святого Владимира, под каждым деревом проплешины в снегу, как залысины на головах потасканных ловеласов. Бродила по лежалому ноздреватому снегу, проваливаясь сапогами в прошлогоднюю память, гладила нежно древесную шагреневую кожу: "Скорее просыпайтесь, выстреливайте клейким, сочным! Да будет так!"
На Крещатике, как водится, людь, гам, ровный гул праздно шатающихся всех рас, разреза глах и вероисповеданий. Приобщилась. Ходила, гуляючи от бедра, носок выставляла ровно, фланировала, улыбалась встречным, потому, что хорошо же, братцы! Как слышите? Весна же, весна ворвалась, прорвалась сквозь снежную гряду, залила и обуяла. Хорошо же, хорошо, легко и пьяно прозрачным воздухом, солнцем, льющим щедро через край, акварельными небесами - запрокинуть голову и улететь. Хорошо румяными хозяйками мороженого, которые наконец-то открыли свои лавки, и мое любимое лимонное - вот оно, как четверть века назад, только знак дай. И фонтаны включили - это тоже по-весеннему хорошо.
закончилась для меня плачевно, но не смертельно. Ношу себя китайской вазой династии Мин. Сотрудники мужского пола второй день пребывают в каком-то флешмобе - повстречав меня в холле, подмигивают и сипло спрашивают: «Что, выходные удались?»