С собаками намного проще, чем с детьми, намного проще их сделать счастливыми, понимаете.
Сегодня утром, пока я занималась на спортивной площадке своими мышцами, пёс Сёма, как обычно, занимался своими собачьими делами: дружил с другими четвероногими хвостатыми и валялся в упоении в остатках прошлогодних листьев. В разгар приступа собачьего веселья ко мне подошла девочка лет восьми, аккуратная, златокудрая девочка-ангел в белоснежных брючках и курточке цвета взбесившейся Барби. Извините, -- сказала она мне, -- вы может не заметили, но ваша собака извалялась вся в листьях, она теперь грязная. Я, конечно же, ей что-то там ответила на счет того, что это и есть собачье счастье, счастье быть собой. А потом наблюдала, как мама этой очаровательной девочки в такой же слащаво-розовой курточке и таких же белоснежных брючках бешено кричала, вычитывая свою дочь, попытавшейся быть собой -- съехать с горки: Злата, ты что не понимаешь, ты что дура, Злааа-тааа, эти брюки теперь можно выбросить.
Еще неделю назад перешли на летнее время, а я никак не могу адаптироваться, встаю с утра намного позже, соответственно -- халтурю с бегом, беру на ноги половину привычного, а вот в выходной день самое-то и оно -- все два круга вокруг канала мои. И даже пёс Сёма об этом в курсе, хоть и скотик вульгарис.
Отсюда вперед субботы манифест ко всем моим другам, хвастающим письменами о беге: а слабо завтра, пусть и в канун дня здоровья, выйти на тропу и выложить фото себя разгоряченного и потного в запале, а? И, знаете, мне лично неважно, что вы на фото покажете: то ли железную задницу, то ли упругие ноги, то ли бегущие кроссовки и скакалку скакалистую, то ли себя краснотой лица разгоряченного, главное -- это вы, вы на тропе жизни, которая для вас, как и для меня, есть движение.
Обещание свое на счет объяснения результатов опроса не забыла, как и не забыла некоторые другие обещания, вы уж немного подождите, пожалуйста, я все скоро напишу и покажу буквально руками. Сейчас какие-то невозможные времена у меня случились -- сил нет, нет сил, нет задора и искры в глазах. Перешла на режим энергосбережения, свела к минимуму общение с людьми, только по крайней необходимости, остальное время пользую для своего восстановления, ничего лишнего: спорт до изнеможения, много прогулок с псом Семёном, чтиво и музыка, пироги и намывание горизонталей само собой -- это мое фирменное. И оно, знаете, потихоньку отпускает, распускает тугой корсет унылых дней. Еще бы юбку мне белую в синюю клетку тонкой линией кроя полусолнце-клёш и кепочку к ней такую же набекрень, я тут бы враз залихватски выздоровела, но нет пока в моей жизни такого счастья.
Почти во всех человеческих языках детское слово "мама" очень напоминает тот звук, который они непроизвольно издают, когда сосут грудь.
(Карл Саган "Драконы Эдема")
  |
Это цитата сообщения lj_sempre_idem Оригинальное сообщение
Про Гека
Гек был киевлянин, по совместительству – «боксёр». В семью вошёл случайно, покупать щенка не собирались.
В Киев поехали не за ним. Это было первое путешествие на собственной машине - роскоши при нашей вполне бюджетной жизни, честной бедности штопаных на лампе чулок и посыпанных сахаром гренок. В перерывах между операциями мама становилась в борозду, отправляла мужа выжимать сок из паданцев – папа, отоспавшись после дежурства, гондобил деревяшки: скреплял рейками, красил белой краской. Жизнь была радостной и полной надежд. Когда под окном коттеджика о четырёх квартирах, построенного пленными врагами, встал 412-й синий "москвичонок", идея сказочного путешествия стала материальной. На крышу были уложены матрас, палатка, рулончик одеял. Я, восьмилетняя, размещена на заднем сидении, папа сел за руль.
Путь до Украины не запомнился, кроме ночёвок у каких-то озёр, где утра были зябкие, и вылазка в шестичасовой туман к покрытому росой "Москвичу" заставляла скулить, пока не укутаешься в колючее больничное одеяло. Словно бы по мановению ока покатились по дороге, ведущей через абрикосовую, яблочную страну: в тот год Украина изнемогала от фруктов, усыпавших обочины, за ними - сады до горизонта. Вдоль шоссе ломились вёдра, и всё это для детского моего воображения походило на древнюю Грецию Николая Куна с её молодой ещё Деметрой, не вырастившей для замужества дочь.
Киев был ослепителен, и Днепр широк – я, как птица, долетела до середины на палубе пароходика с выгоревшими мгновенно волосами. Цветную фотографию ещё не изобрели, но Киев это не умалило.
Гек появился ниоткуда – где, у кого купил его папа, одуревший от генеалогического сквозняка? Мой дед был дипломирован в Киевском медицинском институте, откуда, забраковав Японию, прямиком устремился в Житомир – и оказался прав. Сотрудники посольства сгинули в лагерях, дед уцелел и успел повоевать в Отечественную в медицинском поезде, бороздившем бранные поля. Уцелела вся семья, улепётывая в чём была, когда из военкомата от доктора прибежали с приказом «Бегите!». На город уже спускались немецкие парашютисты. Жизнь спустя, провожая тётку в эмиграцию, папа учил племянника быть мужчиной – таким же, как сам тогда, ребёнок, увозивший в неизвестность трёх женщин: мать, бабку и сестру.
Гек был крошечный, в рыжую атласную складку, с замшевым личиком, молчаливый и деликатный. Ехал впереди, подвывая, когда приспичит – папа тормозил на Крещатике, высаживал приёмыша. У колеса растекалась лужица – мы опИсали Киев вдоль и поперёк. Дорога обратно стала невротическим квестом: на тучной, изнемогающей от изобилия Украине не было молока. Пёс смотрел скорбно, принюхивался к разведённой из бутылки сгущёнке – мама утешала, обещала Эстонию, доехали живыми.
Он прожил долгую достойную жизнь – всегда независимый, планирующий побеги по дамам в полном достоинства праве. Отсыпающийся, отъедающийся после гулянок – местная знаменитость, «собака доктора», выбранного хозяином прайда, которую не боялся сплошь знакомый провинциальный люд. Умирал 16-летним, молчаливый и обездвиженный - папа трясущимися непрофессионально руками готовил шприц, а после пил водку и клялся в мамины колени, что никогда, ни за что… – всё, что кричится, когда некому, кроме тебя, прекратить мучения любимого, как ребёнок, существа.
Через год у нас появился ленинградец Джой. Это была мамина собака и мамина история: другая – и такая же прошлая, то есть – оставшаяся навсегда.
[показать]
Вернулась домой румяной, шальной. Там, на улице, сочно и тихо, а воздух, как мятный леденец. Говорят, боги не засчитывают время жизни, проведенное на прогулке с собакой.
Для тех, кто не в курсе, поведаю: время от весеннего равноденствия до летнего солнцестояния - это время волшебства и невероятной силы. Все, что загадаешь, - сбудется, а что сбудется - не минуется. Не верите? А зря!
Давным-давно, в 1863 году, приехал в Киев на богомолье московский купец Василий Кокорев. И так был увлечен видом на Днепр, открывающимся с круч, и поражен припекающим солнцем прямо в голову, что внес в городскую кассу целых 1000 рублей на устройство беседки на Владимирской горке. Городское управление, конечно, приняло столь ценный дар, но в суете дней позабыло. Правда, позабыло под проценты, которых через тридцать лет, когда кинулись, набежало прилично - оказалось в сумме аж целых 3627 рублей, хватило не только на беседку на Владимирской горке, но и подле Андреевской церкви, которую установили в 1898 году.
Старожилы Андреевского спуска заверяют: если в полночь весеннего равноденствия поцеловать впервые свою любимую в уютной тени Кокоревской беседки, она навеки станет твоей. Правда, умалчивают, что любовь с годами, как весенние воды, схлынет, и для снятия чар придется уже нелюбимую, конечно, опять расцеловать.
... невозможно?
... что, уже нет? Тогда подайте из буфета вчерашнее вино!
Жизнь моя нынешняя заполошная и смутная суета совсем не оправдание дырявой памяти. Стыдно, что забыла я. Стыдно, что в этой "власти весеннего бриза" забыли мы - жители Города непомнящие с надменно-печальными взорами и смелыми от природы жестами. Стыдно и горько за память короткую, за спешность и суету, за то, что живем сегодняшним днем, кутая в рубище свои кровавые язвы. Большое спасибо далеким другам, что напомнили, в этот Всемирный день поэзии, про то, что сегодня киевлянину Александру Николаевичу всего лишь 125.
Спозаранку бодрое голосом радио велело нам, козерогам, в этот день волшебства и таинства природы общаться с ангелом-хранителем и устранять тревоги. Вот и пойду вприпрыжечку в гости к цыганскому симфоническому, пусть они своими ста скрипочками мне грусть снимут, линию жизни выправят, золото-яхонтовое счастье в моих глазах нагадают. Давно их ждала – с самого зимнего солнцестояния, а они и не побоялись, приехали (не то, что некоторые редиски, перенесшие – читай отменившие – свои гастроли). Для такой цыганской радости я даже оделась нарядненько, как Марфуша в город: бусики коралловые и цветастенько.
... а многие так и не поняли, что воюя с чужими демонами, они взращивают своих.
Март – коварный ветреник, ненасытный, хмельной, шальной, горячо на ухо шепчет, напевает, увещает: проснись, проснись, иди за мной! Его речи сладкие, тягучие – патока, мягко стелет, да жестко спать, не успеешь оглянуться, как влипла, попала, пропала, не вывернуться из крепких звериных ручищ-лап, не убежать. Бесовая масть, оголодалая страсть, но в глазах – «Арктика, бесконечные льды, черно-белая графика невеселой воды».
Наши холмы, который день, в плену у северного ветра – холодного, злого, колючего. На вековых улицах, в парках и скверах малолюдно, нервно, зыбко. «Пропали, пропали все звуки и странная, странная тишь…» Ходила в субботу в Город лечиться: разгоняла дурную кровь, полоскала голову свистящим ветром, утоляла жажду ошалелым дождем.
Может, кто сможет мне – ретроградке и малоросске внятно объяснить: откуда, когда и главное – зачем вместо "последний" стали употреблять "крайний"? Мода такая, тенденция, тренд или банальное языческое суеверие? Поплевать за спину, скрестить пальцы, обождать на перекрестке и пропустить вперед барышню хорошего возраста вслед за черной кошкой.
Возвращалась домой вечером – непоздним, но уже в густых сумерках, подсвеченных тусклыми желтыми фонарями, на подходе к дому повстречала на скамейке снулого мужчину неопределенного возраста с отягощением судьбы в виде бутылки пива в руках и двух рядом. Возраст не разглядела – темновато было, а вот черную кошку с белой манишкой, что терлась у его ног и довольно мурлыкала, как трактор «Беларус», заприметила. - Здравствуйте! – обратился ко мне бархатным баритоном мужчина. - Здравствуйте! – вежливо аукнула ему вслух, а про себя подумала: Экий экстраверт! - Вам кошечка не нужна? – понижает голос, - отличная кошечка, покладистая, веселая нравом, к горшку приучена. - Простите, но нет. – И зачем-то в оправдание, может, даже с жалостью, добавила - у меня дома собака. - Вот и у меня собака... – тяжело вздохнул, – вернее – сука, женой зовут.
... что автором текста для "Тотального диктанта" в этому году выбран Иванов, но не Жоржик, а отец географа. Быков, Прилепин, Рубина... -- все к тому шло. Жаль. Помня, что Георгию Владимировичу в этом году 120, можно было бы и подиктовать, да хоть его "Распад атома" -- очень актуально и жизненно как по мне.