Игорь Миронович Губерман, русско-израильский поэт, прославился благодаря своим афористичными и сатирическим четверостишиям, прозванных «гариками», хотя строк может быть также 2 и 6. В них он точно и метко подмечает все реалии жизни, со всеми её взлётами и падениями, радостями и горестями. Иногда он высказывается немного резко, но лишь потому, что это такая же неотъемлемая часть нашей жизни.
Каждый «гарик» молниеносно расходится по сети и радует тысячи поклонников таланта Игоря Губермана. Остаётся только удивляться, как можно вместить такое ёмкое и хлёсткое наблюдение в коротенький стишок. «Гарики» Губермана – ещё один повод улыбнуться даже в те моменты, когда кажется, что поводов для улыбок нет:



[389x365]

Это турецкие пирожки, в которых может быть любая начинка, по вкусу и по желанию. Они такие красивые! И очень вкусные! А удивительнее всего – просто и быстро готовятся. Многие оценят то, что в тесте для турецких пирожков нет дрожжей, и от этого они только выиграли. А нам нравится, что в них много начинки, особенно картофельной - нашей любимой.
[показать]Если каждый раз при выходе из дома надевать одноразовую маску, а затем менять ее на новую каждые 3-4 часа, то это пробьет серьезную дыру в семейном бюджете. Поэтому лучше сделать многоразовое защитное средство, тем более что это не сложно, а такая маска будет еще и отличным аксессуаром, позволяющим выделиться из толпы.

[показать]
|


Покуда пролетарии всех стран
К объединенью странному стремились,
Бездарности всех стран объединились
В сплоченный мир бандитов и мещан.
Бездарность лютая идет по белу свету —
Спасенья нету!
Р.Быков
| О жизни с подмигиванием. Советское время, будь оно проклято, было счастливым от того, что мозги у всех были свободны. Полдня за молоком. Полдня за мясом. Стой свободно, расслабленно. Пять минут — шаг вперед. Думай, читай, учись. И ты не один. Ты движешься по общему маршруту. Жена знает, где ты, ты знаешь, где она. Этот отдых для мозгов назывался "очередь". Первое добровольное построение советских людей в затылок друг другу. Следующий отдых для мозгов — собрание. Поднять! Укрепить! Создать! Два часа свободного времени. Тренируй кисть, сжимай мячик. Тяни под столом ногами эспандер. Курилки битком. В туалетах примерочные. В комнатах настроение. Кто-то входит в отдел — все животом ящики задвигают. В ящиках — рюмашка, огурчик, детектив. Мозги свободны. И советские труженики не боялись тонкого юмора и сложных стихов литературы, произнесенных со сцены вслух. В политике ясно. Великое противостояние двух систем: всеобщего равенства и низкой производительности труда, с одной стороны, и вопиющего неравенства и большой производительности труда, с другой. И в пику обществу потребления нами было построено общество борцов за справедливость. Общество борцов пело, читало и защищало диссертации, время от времени испытывая нужду в продуктах питания. Но это считалось для борцов естественным состоянием. Как волны, накатывались поэты и барды на скалистый берег коммунизма и откатывались, крупновспененные и шумные. Снова собирались, сочиняли и снова с грохотом и гулом под овации налетали на скалы грудью, ногами, лицом. С коммунизмом боролся каждый. От первого секретаря ЦК до дворника, только что защитившего диссертацию. С песнями и стихами было хорошо. Еды не было по-прежнему. Не давалась борцам еда. Не давалась одежда. Все гордились низким заработком и тайгой. Коммунизм надо было строить, а капитализм строить не надо было. Он там сам (или сам там) возник на основе дикой конкуренции и неимоверного труда. Там платили за все, что продавали. Отчего было много продуктов и товаров. "Гнусные торговцы!" — кричали им борцы и пели хором. Там не пели просто так и в лицо друг другу. Там продавали хоры и покупали голоса. Петь просто так было убыточно. Физики у них не шутили, а клепали бомбу, секреты которой продавали нам их шпионы. Их шпионы хотя и были поклонниками нашего строя, но жить у нас не хотели. Наши тайны там шли плохо. Один автомат. Один самолет. Стихов не брал никто. Юмор не переводился. Наши, побывавшие там, возвращались, обвешанные транзисторами и сандалиями, долго и туманно говорили об отсутствии свободы, не уточняя — где, а ночью слушали транзистор. Постепенно привлекательность вещей стала расти, особенно среди наших женщин,— этой черной силы, всегда предающей интересы мужчин и выбивающей из них волю и непреклонность. Мужчины в ногах валялись у властей, чтоб поехать и привезти какую-нибудь вещь и косметику. Противостояние стихов и косметики продолжалось долгих семьдесят лет. И женщины победили. Они перестали петь, начали красить щеки и ресницы. Мужчины отбросили гитары и сели за руль. Дети выбросили книги и ударили по кнопкам. Ученые стали продавать, не изобретая, свое тело и мозги. Спортсмены поменяли массовость на отъезд с продажей мастерства и мышц на Запад. Газеты перестали думать над фактами и стали торговать фамилиями. Секс стал покупным, прозрачным и отделился от любви. Словами: "Хотите заняться сексом или поедим?" — встречают гостей в приличных домах. Книги стали читаемо-выбрасываемые. Их жизнь, как у всего продажного,— одна ночь. Задачей искусства стало освобождение мозгов. Уже видно, как в зрительном зале освобождается организм от наболевшего и пережитого. Это хохот. И кто осудит... Шахматы сверху опустились вниз и расчертили жизнь на риск и расчет. Богатые перестали спиваться — риск велик. Итог жизни в сорок лет. Расцвет итога в семьдесят. В сорок лет денег нет и не будет. В тридцать лет таланта нет и не будет. Пошла торговля. Мы им продаем то, что горит, то есть водку и нефть. Они нам — то, что едят и смотрят, то есть продукты и кино. С едой по-прежнему не идет, не мычит и не телится. Почему у нас с едой не сложилось? Господи! Меняются уклады, а голод стоит неподвижно, как Кремль посреди страны. Уже и душевные враги-евреи в пустыне выращивают и выкармливают, а |
![]() Бояться не надо! Ну вот прошел еще один год. Опять доверились и опять опоздали. - Как ваше мнение? - А черт его знает. - Что может быть? - Все может быть. - Что делать? - Давай так: СТРАХ ИСПЫТЫВАТЬ МОЖНО, А БОЯТЬСЯ НЕ НАДО. Хватит цепляться за эту жизнь. Как мы убедились - в ней ничего хорошего. Несколько раз вкусно, несколько раз хорошо. И это все. Любое правительство либо нас сажает в помои, либо мы его сажаем туда. То есть оно нами руководит оттуда. И даже не руководит, а посылает и отнимает. Что там было в этой жизни? Я вас спрашиваю, что там было в этой жизни... Много разной водки, поэтому ничего вспомнить невозможно... - Миша, как вы меня не вспоминаете, мы же в поезде литра три выпили... - Поэтому и не вспоминаю, сынок. Ибо, как радость, мы пьем истово, до состояния ликования; как горе - пьем до состояния заглушения... Да. Этого жалко. Водки с друзьями жалко. Водки на кухне, беседы рот в рот жалко. Любви на подоконнике жалко. Это только мы, это только у нас: лампочку в парадной хрясь и любишь, как ротный старшина, как бездомный кот, горящий изнутри. Любви жалко, выпивки жалко. Возвращений. Блудных следов своих путаных с другом вдвоем мокрым утром туманным, нелетным, милицейским жалко... Снега жалко тихого в лесу, шапочки меховой и личика под ним румяного, глазастого, переходящего в ножки нежные, скрытые под джинсовым панцирем... Жалко. Да... За всю жизнь, за все годы, за все жизни моего деда, прадеда, отца, отчима, второго отчима и меня - ни одного толкового правительства. Оно что, присуждено? Оно что, там глубоко наверху решено, что мы должны мучиться? Клянусь, из взаимоотношений с властью вспомнить нечего. Ну нечего! Отнять и послать. Послать и отнять. И из нас же! Из нас же!! На моей жизни, из того, что я помню, никогда не мог сказать, что эта компания откуда-то приехала. Ну рожи прошлые мы же все помним! Ну, еще раз напряжемся: рожи, те, что у киоска с утра, те и там, наверху. Как эти не могут двух слов связать, так и те. Эти - глаза маленькие, лицо большое, идей нет, и те - глаза маленькие, лицо большое, идей нет... Эти думают, чего бы с утра, и те... Ни разу никто не сказал правильно по-русски. Все через мат. Я сам матом могу. Все мы матом можем. И чего дальше? Сейчас некоторые наши из оголтелых кричат: - Лучший генофонд уничтожен! Мы нашли виноватых! Давай за нами! Куда ж за вами, если лучший генофонд уничтожен. А вы тогда кто? За вами пойдешь, опять морду набьют. Где же найти приличный генофонд? Куда деваться человеку не совсем здоровому, но тихому и порядочному? Почему у нас старый от молодого мозгами не отличается - вспомнить нечего. Что-то есть типа мелочи в кармане: сырки в шоколаде за восемнадцать копеек, пол-литра за три шестьдесят две, фруктовое эскимо за восемнадцать копеек... И только древние старики помнят по-крупному: глубокое и постоянное изменение нашей жизни к худшему. То есть непрерывное улучшение, приводящее к ухудшению жизни на основе строительства коммунизма, развитого социализма и недоразвитой демократии с нашим лицом. Пишите мемуары. Мат, стояние в очередях, ожидание в приемных, долгие, бессмысленные разговоры с вождями и кипа собственных жалких заявлений: "Прошу не отказать", "Прошу учесть", "Прошу обратить внимание", "Прошу выделить", "Прошу похоронить"... И такая же дурная резолюция в левом углу: "Иван Васильевич, при возможности прошу изыскать". А я мать его в гроб! Давай вспоминать дальше, чтоб оправдать неистовое стремление к этой жизни. В тридцать лет начинается поправление резко пошатнувшегося здоровья на фоне непрерывного уменьшения выделений на медицину. - Вам надо на операцию. Собирайте вату, бинты, шприцы, капельницы, гималезы, гидалезы, банку крови. Лежите с этим всем. Мы вас разрежем и поищем внутри. Нам тоже интересно, отчего вы так худеете. Полная потеря интереса к своему здоровью со стороны больных и врачей сделала нас одинаково красивыми. Про рты я рассказывал, творожистый цвет кожи упоминал, запах изо рта описывал. Сутулая спина и торчащий живот дополняют внешний облик |
* * * * *Любая прописная истина, если к ней не пришёл сам, своим путём, остаётся пустым звуком или простыми строчками на бумаге... * * * * * Иной человек, чтобы смотреть на других людей сверху вниз, лезет наверх не жалея сил, не жалея ближних своих, предавая и продавая всех… Не понимает бедняга, что там – наверху он по прежнему низок для ТОГО, КТО всегда выше... * * * * * Чем чаще бываешь прав - тем ближе подступает старость... |





