Я ненавижу слово "одолжить"
и не люблю, когда мне кто-то должен,
мне проще боль любую пережить.
Но каждый раз я отпускаю вожжи.
Но каждый раз, когда меня зовут,
я забываю все самоупреки,
ведь я же знаю, где-то меня ждут
и где-то верят, что не одиноки.
Я не люблю одалживать себя -
всегда кому-то что-то оставляешь.
Ведь даже человека не любя,
жалея, его в душу допускаешь.
И раздаешь себя по капле всем,
и замечаешь пустоту нескоро,
когда же избавляешь от проблем,
вдруг понимаешь, что безлюден город.
Что кроме тени тех, кто рядом был,
кто безнадежно плакался в жилетку,
тех, чей словами охлаждала пыл
не остается даже снов, нередко.
А остаются только их шаги
и в пустоте отзванивая четко,
они опять настолько далеки,
что я рукой нашариваю четки,
но не молюсь. Сама себе судья,
я развлекаю жизнь своей игрою
и остаюсь - одалживать себя
опять другим, - но остаюсь собою.
| Уважаемый dead art! наши исследования показали, что: |
| много лет назад Ваше имя принадлежало доброму нищему, который спас Орка и очень часто хвастался этим. А потом он женился на обычной герцогине. И жил он долго и счастливо. |
Узнать о своем имени! madrogue |
Как же прав был классик. В общем ...
-----
Достоевский Федор Михайлович. Дневник писателя. Сентябрь - декабрь 1877 года.
"... по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому - не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!
И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, - у них характер в этом смысле как у всех, - а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.
Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают.
Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, "имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени".
Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее.
О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению.
Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия - страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации.
У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в (...страну по вкусу...) и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний (...фамилию по вкусу...) согласился наконец принять портфель президента совета министров.
России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества.
Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит - Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе, тем сдерживает их целость и единство...."
---------
Расслабленная пятница; спокойный тихий вечер… И время молча пятится прочь от места встречи; причуды настроения – зловредные химеры, а ветви-направления и будут неизменны... Смотрящим в одну сторону друг-друга не увидеть идущим в одну сторону друг-друга не догнать; старанию упорному не исчерпать усилий – с бескрайними дорогами бесславно воевать. Наедине с дорогою… – так может длиться вечно, пока хоть взгляд, хоть слово не… Не обернётся встречно… Но и навстречу двигаясь, по-прежнему, гадаем… – Как мимо не пройти, но и не столкнуться... Лбами. С днём рождения, Наедине с дорогами, порою – против ветра, с мечтами и тревогами… – И даже километры в дорогах наших – разные, им нету пересчёта, нам дарит лишь оказия что-то и… кого-то… Ведомые то разумом, то сердцем, то советами, беспредельно разные, мы... Выходим к свету. |
[368x126]Рисованные сны, как взгляд со стороны — случайные страницы, невнятны, но полны; рассыпался, как рис, рассеялся, как газ, развеялся, как память фантазий-блёсток джаз; уходит, как вода, проходит, как года, теряется, как время, полученное в дар; останутся следы — над зеркалом воды бессмертный миг сияния в падении звезды... ... и по воде круги — беззвучные шаги, стихая, чуть дотронутся до твоей руки |
---------- Это не flood, а мыслительный food, такая закралась в слова опечатка; но прочее всё — вроде, как бы и гладко; наверно, и немец сказал бы: "ganz gut". Кстати ещё кое-что расскажу: к обману Игрушк(ов) — моя не склоняет, я вам доложу, что и Мы соображаю в спряженьи склоненья числей в падежу! И пусть в моём слоге бывает порой топорность и прочая ээ... несвязуха, но всё это — не от отсутствия слуха, а от извечных разладов с собой. И лебедь, и щука, и рак, и бардак, и всё это вместе — такое круженье, что, как в центрифуге, опустошенье в центре, в периметре — давка и мрак. Открытость и истина — славная вещь, кого-то пугает, иных — окрыляет, но так получается, не замечает открытой дороги любой человек; он будет стучаться в закрытую дверь, минуты и годы считать в ожиданьи крушенья запоров, чьего-то признанья, твердя себе под нос: "Надейся и верь!". Изверится — новый обман сотворит, используя вечную мира синкретность, в него и поверив опять беззаветно, без мер безответно, опять воспарит... |