(Со)общество — ряд электрических дуг, в нём, как разряды безликие, люди. Кто же тут, рядом? Враг или друг? Нет, этот — не враг, но и другом не будет… Среди суеты, притворства и фальши не отличить друг от друга людей — точные копии. Что будет дальше? — Металлический блеск рамки роли твоей... В потоке фальшивых черт и суждений, изысканной лжи с апломбом и без — вдруг он! Появился! Миф или... гений?!. Чуть пристальней взгляд — и он в ком-то исчез. Блуждает надежды отверженной призрак, является вдруг, по ночам, вечерами ль; слово без действия — дерзость и вызов, вызов всему — людям, мыслям, мечтаниям. Но вихри идей, словно беды, проходят! Их очарованье, как жизнь, не вернуть! И всё, возвращаясь на круг, происходит. Что впереди? — Кем-то пройденный путь. И всё повторяется снова и снова: удар, падение, взлёт… И опять... И вечною фразой — краткий, в два слова, вопрос, на который ответа не дать |
Всё меняется... Если принять во внимание построение, развитие вещей, то с неизбежностью, пониманию воспрепятствует опыт жизни твоей. «Всё пройдёт» говорят о минувшем, утверждая, что именно в этом и суть; «всё придёт» говорят о грядущем, которого, может, и вовсе не будет. Но как ни крути, до сих пор не прошло ничего, всё в тебе — навсегда и осталось, и жизнь твоя — в рабство или в залог тому отдана, что тебе повидалось. И так тяжелы постаревшие люди, и неспроста их так тянет к земле их опыт теперь до конца с ними будет, его мало кто в силах нести на себе. Вы говорите, что всё переменится, что невечен упадок, невечен полёт, но не исчезнет всё то, что нам встретится, а грузом и грустью за нами пойдёт. |
[465x510]
[465x418]
[465x230]
[465x344]
[465x349]
[465x271]
[465x228]| Я, братцы, балагур из первых и в тексте чту и толк и меру, и о дискурсах знаю всё. И делаю себе карьеру — укрепляя вашу веру в то, что не делаю её. |
| Господа маньяки! Пардон, конечно, МАГИ! Мы вас собрали в этот час не где-нибудь, а здесь затем, чтоб сообщить: от каждого отваги потребуется два кило, чтоб Землю от людей избавить колдовством или другим манером: кому — сосиску дохлую, кому — Святой Огонь, кому — волну над головой, кому — чумы-халеры букашку под подушку... Да столько, боже мой, способов и средств для расширенья мира — сам Тьюринг распылился бы от зависти, узнай он рай комбинатОр-магический! Все силы ада в этом зале щяс! Если ты маг — дерзай! К чертям голосования! И прения, кстати, тоже! — План действий разработан и готов давно: мы с плахой наголо, достав копьё из ножен пойдём на них войной, поставим верх на дно, ворвёмся в город на коне — как рытцарь, всей телегой, наловим тонких добряков, которые cбегать не будут, ибо спят, во сне — поди побегай, посадим их на цепь и приведём в подвал. Подвал специально старый, чтоб жить понеудобней, внизу со и тухлый холодильник, в нём ужин второгодний томится, как в темнице прынцесса или кьнязь. Потом придёт к ним рыцарь Zлой вести переговоры с одной ногою-палкою и свечкою-рукой, чтоб было пострашней — и тонким, сердцем добрым сразу стало ясно, кто А к тем, кому привидится пирушка Ланцелота, шоб с жареной картошкою — жареный кабан, нагрянет препротивная, премерзкая Погода, насыпет снег с горчицею на зло: «Вот, гады, вам!». Да, жизнь была бы тяжкой в этом мире без Иисуса, но он на колеснице примчав: «Да будет свет!» — воскликнет, в тот же миг от его палочки зажгутся волшебной молнии в подвале, он ощястливит всех. Он всё даст: Слово — от души, от голода — сосиску, от головы — таблетку, от страха — оберег, от голосов — укол, от тяжких дум — молитву... «Тогда, мой сын», — накажет всем: «ты будешь Человек!» И станет благоденствие... Охота на Кихота останется фольклорною забавою «RolePlay» — и массово, и весело (ведь правда ж, не охота — слабО же — городским-то — в лес на медведЕй...) И вот уже лентяйствуют в подвалах-понарожках, play-рыцари, role-узники, их в мире нет смелей: и жареный кабан у них, да с жареной картошкой, и главный пункт — конечно же — добрый тёплый elle. Куда ни глянь, повсюду, и далеко и близко, шныряет экономика, за долгие года изобрели границы, визы, телевизор, democracy и crisisы... — Такая вот беда... И снова ждут и ждут неведомо-чего-то, когда прибудет Будда, Аллах или Иисус, прочистит моск нещясного, но сытого народа, все Мудрые Слова — кааак выдаст наизусть! — И снова будет щястие — всем, а мир — всеобщим, где жареный кабан уже не бог-планеты-всей, и солнечны — все дни (почти), и лунные — все ночи, но главное — конечно же — добрый тёплый elle. И снова будет щястие — всем, а мир — всеобщим, где жареный кабан уже не бог-планеты-всей, и солнечны — все дни и главный |
[600x371]Комментарий в стиле постмодернизма, оттуда же:
| Мне захотелось выпить и поесть. Я заглянул в кафе. Меня знобило. Внесли графин. В графине что-то было. И я подумал: «В этом что-то есть!». Я сел за столик. Рядышком, в углу, Сидели Волк и Заяц. Их беседа Была занятной. На правах соседа Я наблюдал их странную игру. Вначале Заяц плюнул Волку в суп. Затем смахнул под стол его цыплёнка. Он сделал это столь умно и тонко, Что Волк подумал: «Ба, да он не глуп!» Тщедушный Заяц был ничтожно мал В сравненьи с Волком, истинным гигантом, Зато превосходил его талантом, И Волк прекрасно это понимал. Подумав, Заяц вылил Волку в торт Остатки недопитого глинтвейна. Он сделал это столь интеллигентно, Что Волк подумал: «Эк воспитан, чёрт!» Противники заспорили всерьёз. Столкнулись глыбы двух мировоззрений. Добро и Зло. Посредственность и Гений. Дантес и Пушкин. Мускус и навоз. Тут Заяц вдруг нанёс врагу прямой Удар, вложив в него всю силу духа. Удар пришёлся Волку прямо в ухо, И Волк подумал: «Амба, Боже мой!» Отважный Заяц знал в ударах толк, Он понимал, что глупо ждать ответа. Легко представить, что ему на это Ответил бы духовно нищий Волк. Меж тем, внесли горячую фасоль, Душистый плов спешил за ней вдогонку. Я битый час вертел в руках солонку, И тут меня пронзило: «В этом - соль!» О, вряд ли кто-нибудь предполагал, Что я, бродя в окрестностях Таганки, Однажды с праздным видом чужестранки Рискну войти в тот сирый балаган!.. Надменно и взыскующе шурша Программкой предстоящего миракля, Я села. Всё затихло. И обмякла Моя высокомерная душа… Как заново рождённая на свет, Я шла к дверям. И тут явился некто, Чей лоб, на редкость чуждый интеллекта, Являл намёк, что он - искусствовед. Он закричал: «Должно быть, это сон!» (Когда б мы с ним вот так столкнулись лбами Не здесь, а в раздевалке N-ской бани, Он, верно, был бы меньше потрясён.) Он продолжал: «В Москве полным-полно, И даже свыше нужного, пожалуй, Иных театров. Есть Большой и Малый. Есть МХАТ. Качели. Шашки. Домино». Я улыбнулась: «Вам не по плечу Представить жизнь вне покера и дерби, А мне, мой друг, за собственные деньги Угодно видеть всё, что я хочу…» Он пригрозил: «От взрослых, до детей - Любой поклонник данного театра Закончит век в приёмной психиатра, Страдая от навязчивых идей!..» Я рассмеялась: «Уж скорее вы - Находка для Канатчиковой дачи, А впрочем, я желаю вам удачи, Которой вы не стоите, увы!..» … Я шла домой. И бедное чело точила мысль, похожая на ранку: Сойти с ума! Примчаться на Таганку! Пробиться в зал, где шумно и светло… Во тьме кулис, ликуя и скорбя, Узреть простых чудес чередованье! Прийти в восторг! Прийти в негодованье! Прийти домой! И там прийти в себя. |
У прокажённых есть для мыслей время,
У нерадивых - не взойдёт и семя,
У оглашенных разум - будто хмель,
У позабытых на душе метель...