Это цитата сообщения KE-CO Оригинальное сообщение

Шорох осенних листьев,
Несколько вечных истин:
Что ты еще напишешь,
Фея прекрасных слов?
Плачет тихонько флейта,
Это уходит лето.
Лето бредет по крышам
В зелень твоих лесов.

Мастер строчит скрижали,
Память язвит и жалит,
И застывает нежность
Каплями янтаря:
Девочка в платье белом,
Помнишь, о чем ты пела?
Песня еще осталась,
Но умерла Земля.

Шорох осенних листьев,
Запах сожженных писем,
Несколько вечных истин,
Кофе горчит слегка:
Гасит фонарщик старый
Свечи в банкетных залах:
То, что еще осталось -
Память, листва, строка.

Тема Konst-baka - Закат.

- Что ты знаешь о неизбежности?
Улыбка.
Губы трубочкой.
Выдох.
Тонкий запах фиалок и ванили растворяется в неотвратимости твоих сигарет.
- Неизбежность – это дым.
- Дым?
Пауза.
- Может быть – дымка.
Желтые пятна, косые лучи солнца. Столбиками пробиваются сквозь хвою, падают на рыжий ковер из шишек, тропинок, каких-то сухих веток. Воздух прозрачен, недвижим, тих. Мы смотрим на мир словно через бутылку пива. Где-то на краю поля зрения чудятся пузырьки.
Я протягиваю вперед руку, взрезаю пальцами небо.
- Чик-чик, - говорю я.
- Ему больно, - говоришь ты.
Я смотрю на тебя, как на идиотку.
Ты боишься фотоаппаратов, ты куришь, ты любишь стихи, и два часа назад ты узнала страшную тайну о Призраке. Ты негодуешь, ты вне себя, ты ходишь ос мной кругами по парку, шуршишь листьями, несешь бред. Иногда я ловлю тебя в задумчивости – и все же фотографирую. Ты не замечаешь, кажется.
Небу и правда больно. С облаков на неопавшие листья капает розовая кровь, сильно разбавленная дождем. Я пробираюсь по жухлой траве, срываю с клена целый ворох листьев, приношу тебе. Ты плетешь венок. Для меня.
Теперь как идиотка выгляжу я.
- Ты знаешь, Аш, он…
- Может к черту, а?
- К дьяволу.
Звонко садится солнце.
Багряно.
Кроваво.
Заливая небесной разбавленностью все тротуары, все лужи, все остановки автобусов идома до самых крыш. Сейчас, вспоминая тебя-того-дня, я прежде всего вижу твои волосы, облитые этим светом, твои глаза, прячущиеся за ресницами, твои пальцы, дрожащие.
Потом – улыбку Призрака, который с того дня стал неумолимо ближе.
И то, как ты выдыхаешь в сторону струйку неизбежности.

Тема AllanRichards - Поиск Знаков.

- Вероятно, - говорит Анечка*, - ты слишком хочешь видеть его глаза. Ты вытягиваешь шею, всматриваешься в небо, а там ничего, кроем облаков нету. Тогда ты решаешь, что Он слеп и высовываешь из карманов руки. Тебе на ладони падает снег - падает и тает, и ты понимаешь это так, как хочется - либо Он плачет, либо Он целует твои руки...
- Либо Его и вовсе нету, а все фигня, и только Росгидромет вечен, как Кронос.
- Ну, я это и имела в виду.
Мы говорили о Боге.

* * *

Если сейчас повернуть голову в другую сторону, подальше от холодного ветра, глаза перестанут так яро жмуриться, и можно будет наконец увидеть небо. Оно еще синее, высокое (непривычно высокое для зимы), по нему быстро-быстро плывут тонкие, плоские, словно бы нарисованные облака. Как над Гираном. Это из-за них так холодно. Если бы они плыли не ночью, а днем, земля бы успевала хоть чуть-чуть нагреться, а потом, ночью, огда бы приходили тяжелые мягкие тучи с серыми животами, это самое тепло не уходило бы в звезды, а оставалось тут. Была бы весна.
Но для весны еще рано.
И я, конечно, очень хочу различить весенний запах в воздухе, но воздух такой холодный, что даже нос перестает чувствоваться с третьего вздоха, и мне все время кажется, что если неосторожно дотронуться, он отломается с тонким хрустальным звоном. Это такое специальное, сугубо-зимнее психическое расстройство замерзающей меня.
Говорят, сегодня стало теплее. Я робко достаю пальцы из муфты, трогаю окружающее пространство, прячу обратно. Рука замерзла не сразу, а только через полминуты. Наверное, и правда теплее. Еще вчера вокруг меня были люди не просто в теплом, а в утепленном, когда из шуб торчат одни носы и щеки. Чаще всего – красные. Люди прыгали, пританцовывали, хлопали друг друга по плечам, мычали что-то невразумительное и очень хотели домой. Сегодня народу больше, одеты легче, кое-где можно различить уши, глаза и даже выражение лица. Одна девочка бодро прыгает в пальто. Начали появляться черные кошки, старухи с пустыми ведрами и прочие признаки теплых времен года.
- Весна, Сью?
- Да, уже меньше двадцати градусов мороза.
- Точно весна.
Аська, кажется, ожила. Теперь в ней пишут не только о замерзших пальцах и о том, кто как до работы ехал. Сервисники и строители перестали меряться х обогревателями, и занялись привычным делом – турнирами в Quake III. И машин тоже стало больше. Того и гляди, запоют птицы.
Я кутаю нос в шарф и смотрю в заледенелое окно – в том кусочке стекла, который не охвачен морозным рисунком, мягко мигает красным светофор для слепых. Его писка мне не слышно.

* * *

- Мне вчера очень долго внушали, что, скажем, -20 и -16 будут ощущаться человеком практически одинаково.
- Ересь.
- Но еще большая ересь думать, что уже вот-вот завтра - весна.
- Это не ересь, это аутотренинг.

Самое смешное, что эта идея пришла мне в голову около месяца назад, пришла и благополучно осела в Do-List'е от 16 декабря. Не помню, почему не сложилось. И не важно, в общем.

Собственно к чему я? Давайте развлечем друг друга. Вы задаете вопрос, намекаете, вставляете в комментарии картинки - в общем, каким-либо образом обозначаете тему - и я пишу о ней пост. Обещаю писать развернуто и по возможности интересно, никаких одиночных фраз. Возможно не в прозе.

Сразу отвечаю на вопрос "Зачем?", который мне все равно задал бы кто-нибудь из закрытой группы друзей "T&M" - не зачем, а потому, что интересно.
Жду тем.

Пробегая мимо батареи в комнате я вдруг почуяла неладное.
Остановилась.
Прошла медленно еще раз мимо нее.
Остановилась.
Положила руку на батарею.
Сволочи.
Сво-ло-чи.
Я мерзну, Учитель, не потому что я мерзлявая, а потому, что в этом помощении принципиально не топят. И этот обогреватель у ног греет, только яесли закопать в него ладони.
Пойду повешусь.

Нет, это не флэш-моб, это гораздо лучше. Авто идеи (как минимум в моей субъективной реальности - Кот).

Место действия: автобуы, троллейбусы и прочий наземный транспорт.

Необходимые инструменты: пишущее средство (лучше всего маркеры, темные ручки (возможно перьевые), густые мягкие карандаши), голова (каждому своя), при желании - литература с собой.

Описание: все, кто ездил в наземном транспорте, заметили наверняка эти новые малоосмысленные поручни а-ля японское метро? Ну такие, пластмассовые, на ремешках из псевдокожи свешивающиеся аккурат к вашим глазам? У них есть прозрачная часть, состоящая из двух створок, и между ними щель, в которую обычно запихивают листочки с рекламой, которые читать неинтересно, а порой и утомительно - все эти спортмастеры, бесконечность билайна, детских миров и снежных королев...

Действие: собственно, все просто. Заходим в транспорт, вытаскиваем из поручнф рекламку, переворачиваем, пишем на задней стороне стихотворение, вставляем обратно. Повторяем операцию со следующим. При желании можно стащить образец и наделать заготовок дома нужного размера, цвета, формы и прочих параметров. Можно и на принтере напечатать, но вручную интереснее.

Затрачиваемое время: от двух до 30 минут - все зависист от вашей памяти, объема знаний, скорости письма и стеснительности.

Присоединяйтесь, распространяйте заразу.

Есть у меня на работе такой специальный дядя, некто Котляров, занимающий должность штатного сумасшедшего. То есть официально его называют правой рукой PR-директора, но, насколько я знаю, это только название. Дяд не стар, ему максимум 60 лет, но он удивительно, просто феноменально неприспособлен к жизни. Ума не приложу, зачем его у нас держат - вроде крупная, престижная компания...

Он олицетворяет собою идеал лишнего человека пары десятилетий назад. В беретке, с газетой под мышкой, он появляется в офисе слегка навеселе, в любое время суток, берет под козырек и нетвердой походкой отправляется в свой кабинет (вернее в кабенет его начальника, недавно сломавшего ногу и сидящего дома по этому случаю), заставленный иконами и вырезками из немецких газет. Немецкого он не знает, но говорит часами по межгороду с Берлином.

Компьютера он боится панически, но гордо делает вид, что умеет все и так, без этой непонятной техники. Временами он приходит ко мне, сует конфеты или бутылки коньяка и просит набрать на компьютере текст страниц в пятнадцать. Пару раз я сжалилась и набрала, теперь же отказываю - он искренне не понимает, почему и пытается со мной заигрывать. От него пахнет дешевым одеколоном, и газета у него под мышкой не менялась уже недели три.

- Завтра великий праздник, Крещение, - говорит он, с наигранно-независимым видом листая "Компьютерру" на моем столе, в которой, я знаю, каждое второе слово для него термин, причем непереводимый.
- Поздравляю, - говорю я, отстукивая смайлик в восьмом по счету привате.
- Сегодня с двенадцати до двух надо принимать ванну и душ. Потому что из кранов идет совершенно особенная вода...
- Особенная? - автоматически переспрашиваю я.
- Да, - он оглядывается и понижает голос, - совершенно особенная. Святая.
Выражение моего лица в этот момент, я думаю, достойно кисти Микеланджело.

Он победно смотрит на меня, такую глупую и замотанную работой, поправляет перед зеркалом беретку, прокашливается.
- Я в город, - говорит он.
Он всегда говорит одни и те же слова.
И уходит.

Это цитата сообщения lj_neivid Оригинальное сообщение

С восхищением - Эммочке, с нежностью - Эфраиму, с приветом - Витьке Семёнову и с благодарностью - Дине



- Валерик! - сказала Ада Валерьяновна и засмеялась. Смех получился ненатуральным.
- Валерик... - прошептала Ада Валерьяновна жалобно. Вышло слишком тихо.
- Валерик, - позвала Ада Валерьяновна ласково и уже на букве "р" поняла, что перестаралась.
- Валерик? - спросила Ада Валерьяновна у зеркала и вздохнула. Пустая квартира ответила тишиной.

Ада Валерьяновна надела кухонный фартук, прошла на кухню, подошла к столу, передвинула клубничного цвета заварочный чайник с центра стола чуть левей, а свою любимую чашку в виде бутона тюльпана - ближе к центру. Потом сняла фартук, повесила на крючок возле раковины, вернулась к столу, убрала чашку в виде бутона тюльпана в холодильник, подумала и засунула туда же тряпочку для вытирания пыли. Достала из холодильника простой карандаш и почесала кожу головы под волосами, собранными в пучок. После чего переместилась в комнату, села в кресло-качалку и взяла телефонную трубку.

- Алло, Валерик? Привет, любимый сын.
-О, мамуля, - раскатился в трубке Валерик, - привет, любимый мать. Чего слыхать?

Голос весёлый. Он там что, пьёт?

- Валюня, у меня тут большая удача. Я сумела полностью освободить эти выходные. И скоро к тебе приеду.
- Когда, мамуль?
Ада Валерьяновна сделала небольшую паузу.
- Сейчас.

На том конце провода все умерли. Ада Валерьяновна начала неспешно считать про себя до десяти. На счете "девять" Валерик воскрес.

- Когда? - спросил он с ударением на "когда".
- Я же говорю - сейчас, - Ада Валерьяновна подбавила в тон чуточку раздражения. - Сегодня суббота, утро. Как раз удобно. Я доеду до тебя часа за три, нужно посмотреть расписание электричек. И у нас будут целые выходные, до завтрашнего вечера. В понедельник утром мне уже нужно быть дома. В общем, жди меня через три часа.

В этот раз потребовалось сосчитать до пятнадцати.

- Мамуль!
- Что, мой хороший?
- Мамуль, ты уверена, что так этого хочешь?
- Что значит "уверена"? Я не видела тебя почти два месяца! И это при том, что когда я последний раз посещала врача, он сказал мне, что у меня ужасные анализы.

На слове "анализы" Валерик тихо икнул.

- Мамуль!
- Да, мой любимый мальчик?

Трубку завибрировала у Ады Валерьяновны в руке.

- Мамуля, я не могу через три часа.
- Что значит "не могу"? К тебе приезжает больная мать, а ты "не могу"? Чем ты, прости пожалуйста, занят? У тебя выходной, на работу тебе не надо.
- У меня доклад на конференции в понедельник. Мне нужно готовиться.
- Прекрасно. Ты будешь готовиться, а я пожарю тебе котлеты. Ты любишь мои котлеты.
- Мамуля. Я обожаю твои котлеты.
- Ну вот видишь, - сказала Ада Валерьяновна.

Раз. Два. Три. Четыре. Восемь. Девятнадцать. Ада Валерьяновна покачивалась в кресле-качалке. Кресло-качалка чуть-чуть скрипело.

- Мама, - серьёзно сказал Валерик, - пожалуйста, не надо приезжать сейчас. У меня доклад, мне надо готовиться, я очень занят.
- Хорошо, - сухо ответила Ада Валерьяновна, - как скажешь. Не думаю, что в ближайший год мы с тобой еще увидимся, но это, похоже, тебе не волнует. Ну что ж. Слава Богу, у меня еще есть дочь.

Тема дочери была опасной темой. После того, как четыре года назад дочь отказала матери в какой-то просьбе, Ада Валерьяновна разорвала их отношения навсегда. Только с внуком общалась, его она любила.

- Мам, послушай, - начал Валерик.
- Мне нечего слушать, - отрезала Ада Валерьяновна, - я всё поняла.

С этими словами она бросила трубку, откинулась в кресле-качалке и посмотрела на часы. Часы показывали без пяти десять. Ада Валерьяновна сидела и следила глазами за секундной стрелкой. Ровно в десять раздался звонок телефона.

- Мам?
- Что?
- Мамуль, это я.
- Я так и поняла.
- Мам, приезжай завтра с утра. Я тебя прошу.
- Что ты меня просишь? Забыть о том, что я тебе не нужна?
- Нет. Вспомнить о том, что у тебя есть совесть.
- У меня?
- У меня тоже. Я не говорю, что не хочу тебя видеть, мам. Я хочу тебя видеть. Но сейчас - это для меня слишком неожиданно, слишком скоро. У меня дела тут, у меня доклад, у меня бумажки везде разбросаны, в доме хлев, я так не могу. Прошу тебя, приезжай завтра. Не сердись.

Ада Валерьяновна тяжело вздохнула прямо в трубку и качнулась в своём кресле.

- Переживу, куда мне от тебя деваться, - произнесла она, смягчив тон. - Я не сержусь. Но я не могу приехать завтра, Валерик. Завтра воскресенье, с утра к вам нет прямых электричек, а ехать днем будет уже поздно. Давай я приеду сегодня вечером. Ночевать.
- Ты понимаешь, в чем дело... - Валерик замялся, - ты приезжай, ага. Только меня не будет.
- А где это ты будешь, Читать далее...

В такую погоду, знаете ли, не живут. В такую погоду тихо и мирно впадают в спячку. Сосут лапу. Укрывают хвостом нос. И вокруг тепло, сухо, мягко и целая нора запасов вкусной пищи. Ты спишь и знаешь - хорошо жить на свете... Каждой клеточкой знаешь. Каждым геном.
Во мне просыпаются эти гены, которые про нору и хвост. Я мерзну и сплю, сплю и мерзну, это цепная реакция. Просыпаться холодно. Еды нету. Норы тоже. Хвоста - и того не видно. Вот же ж... и все думаю - как там пингвины в Антарктике? Им же еще нырять надо, и прыгать, и размножаться скоро. А там, в Антарктиде, холоднее.
Не рассказывайте мне про мои чукотские крови, про детство в Анадыри, про то, что в Москве тоже и холоднее бывало. Я все знаю, и мне даже плевать на все это - плю и ледышка со звоном падает на пол. А потом из таких вот ледышек маленькие мальчики и складывают слово "вечность"...
Смешно?
Знаете, какие у меня представления о хорошей, правильной зиме в этом краю? Нет? Так вот - зима это когда вечером снег идет, пушистый, и тает наутро. Когда не грязно, а только сыро, когда в пальто ходить можно всю зиму. Когда самый холодный день в году это Новый год, потому что это ночь, а ночью минус пять, а до него и после только день, то есть ниже минус двух не бывает в принципе.
И все несогласные дружным строем идут нахуй нафиг, напевая себе под нос про свои высокие идеалы.

для Сью

На что похоже секретарство? На бесконечность разговоров,
На заколдованное царство из проводов и коридоров.
Пузатый золотистый чайник. Заварку с запахом ромашки.
Чуть слышное мурчанье факса и бесконечные бумажки.
Зеркальный отблеск монитора, стук клавиш, стерто-безымянных,
Мерцающий алит курсора, святая путаница в датах.
Тихонько музыка под ухом, чужих секретов вереница,
И - только б мне хватило духу - повсюду лица, лица, лица...

Помните, я обещала цитаты из подаренной книжки?
Получите и распишитесь...

Однажды белка и муравей гуляли дольше, чем обычно, прокладывая себе дорогу через кустарники и бурелом. Они очень долго разоваривали и в конце уже не знали, что еще сказать, и поэтому замолчали.
В холодном углу леса, под старым деревом они встретили мамонта.

С самого утра шел снег.
Снег был белый, пушистый, он крался на цыпочках по лесу, хрупными хлопьями рассаживался по веткам и ложился у ног старого дуба. Почти бесшумно. Ветер заснул; речка замерла, не бурлила - она молча глотала снежинки и темнела водой до самого горизонта. Никто не всплывал со дна, как быто бы на дне никого и не было. Небо было белое, ровное, теплые тяжелые облака ползли по нему на пузе. Чесали хвосты о верхушки деревьев - и тоже молчали. Поле облагородилось: было больше ни впадинок, ни следов старого пса, ни грязных луж, а была только белая искрящаяся равнина, из которой кое-где торчали пучки травы.
Полевая мышь вылезла из норы. Умыла быстрыми лапками мордочку - на нос ей опустилась снежинка. Мышка облизнулась. Снег был мокрым и сладковатым на вкус.

И первая мысль, полностью оформившаяся в моей сонной и мерзлой голове - восход. Не серое с белым полотно, на котором тушью нарисованы голые деревья и асфальтовые дороги, а светло-голубое небо с мягкими розовыми полосами, багровеющими на глазах. В восемь утра. Чистое небо, ни облачка (ах вот почему так холодно), только на востоке что-то разгорается, как костер. Я выдыхаю в кристальный звенящий воздух облачко пара и мне кажется, что оно розовеет по краям.

Это утро настолько в стиле Призрака, что кажется, что вот сейчас вырулит из-за ближайшего ларька, в своем немыслимом красном чем-то, закурит и будет нести чушь. Чушь - это тоже стиль Призрака, такое абсолютное nonabett. Пожалуй, он будет в шарфе, и нос у него будет краснее, чем раньше, потому что раньше, когда мы виделись, было лето, а теперь, простите, кончилось. Я почти готова увидеть наконец фирменную призраковскую улыбку, услышать голос - воображение бойко (ловко, быстро, с расстановкой) вырисовывает мне рядом его силуэт, я понимаю, что он там что-то говорил про стрижку, пытаюсь мысленно обкорнать как-нибудь посимпатичнее, и тут меня начинают пихать в бок, потому что пришла маршрутка.

После этих бесконечных праздников я все никак не могу войти в ритм, поймать волну, влиться в привычное течение жизни. Я с трудом вспоминаю, во сколько мне нужно вставать, чтобы не опоздать на работу (сегодня я вспомнила куда успешнее, чем вчера, но нет предела совершенству), я путаю номера автобусов и отчаянно не хочу носить дубленку, каждый раз объясняя себе, что она heavy armor, а пальто-то все-таки light... разумеется, мерзну, как мокрая кошка на ветру. И все равно надеваю пальто.

Апофигеоз утренного бреда - спам "Упругий друг для всей семьи" про что-то длинное и в полоску. Я отвратительно, непоправимо испорчена, меня плющит и колбасит, я пытаюсь сползти под стол и там кататься по полу, хватаясь за пузо. В таком состоянии меня находит А.Г., профессор околовсяческих медицинских наук, он поит меня чаем и рассказывает о природе истерики, отчего я ржу еще неприличнее, и гладит по головке, и в самом конце, когда я уже наконец успокаиваюсь, спрашивает задумчиво:
- Скажите, а у Вас тоже утро стало наступать наожиданно?
- Да, - серьезно киваю я, - причем на самые разные места.

* * *

В троллейбусе меня посещает размышление о жизни. Я балансирую на одной ноге и думаю о том, что у меня есть уникальное свойство прое терять из виду людей, которые не успевают даже перестать быть мне дорогими. Вот, например, Риоко, моя маленькая милая Риоко где-то сейчас готовится к своим бесконечным экзаменам, или даже уже сдает - а я об этом ничего не знаю. Или Кайли, которая и вовсе делась куда-то еще четыре года назад и с тех пор я знаю лишь, что живет она где-то на Сходненской, и более ничего. Печально, думаю я, печально - и обещаю себе все исправить как можно скорее и качественее, записываю в блокнотик рядом с пунктами "Стать лучше" и "Научиться печь тирольский пирог". Ну хотя бы что-то на этой страничке должно быть более реальным, правда?

Позже, уже в офисе, благополучно отсмеявшись с Профессором, я завариваю себе горячий сладкий чай в пластиковом стаканчике (дрянь какая) и думаю о прямо противоположном - о том, с какой бешеной скоростью я живу и сколько лиц за последние пару лет отпечатались в зеркальных лабиритах моей зрительной памяти. Я с ужасом понимаю, что вот сейчас я живу в доме человека, о существовании которого во вселенной три года назад я лишь смутно догадывалась по косвенным признакам, что в эту минуту в стиральной машине кртится белая рубашка девушки, с которой я этой весной-летом прожила порядка пяти лет (в концентрации 80% раствор эмоция во времени), что не видела лицо своей матери два месяца и не увижу еще столько же, потому что совершенно некогда к ней приехать и что 76% своего времени я трачу, в той или иной степени, на Интернет, а остально мерно распределено между оффлайновыми занятиями - катанием на метро, встречами, Учителем, сном, фотографией и прочим, прочим.

* * *

Я отчаянно сопротивляюсь, стараясь не стать Настоящей Женщиной. Меня панически пугаютзаявления вроде "ты же девочка", которые возмущенным тоном, делала матушка, наблюдая перманентный бардак в моей комнате. Я помню, как отчаянно плакала в школьной раздевалке, когда мне сообщили, что труд преподается мальчикам и девочкам раздельно, и что они там, гады, куют и режут по дереву, а мы, как последние дуры, учимся мыть полы и варить картошку. Меня передергивает, когда наша Завхозница, гроза швабр и скрепок, косится на меня глазом и свистящим шепотом высказывает напарнице по сплетням о моей женской несостоятельности. Меня ужасают периодически возникающие попытки родственников удачно выдать меня замуж - они искренне пытаются сделать как лучше, и ищут мне что "посвежее". Представления выглядят стандартно: "Это N, он хороший мальчик, очень неприхотлив, а это Аша, она умненькая, но отвратиельная хозяйка, вы отлично подходите друг другу". Мне всегда было интересно, чувствуют Читать далее...

Этюд для Рины и Меламори.

Северной ночью, в хвойных зеленых запахах
В звоне бокалов и пузырьках игристого
Я затворяю окна и двери наглухо,
Чтоб написать портрет своего Единственного.
Синими звездами, ласковыми дорогами
Запахом дальних странствий, любви и ландышей
Светом сквозь снег, тучами-недотрогами
Всеми грехами, взятыми мною на душу -
Перемешать желания в банках с красками,
Пусть заискрится счастье от этих примесей.
Я нарисую небо - конечно, сказками;
Я нарисую землю - ту, что открылась мне.
Я нарисую взгляд твой маняще-ласковый,
Мысли твои, ускакавшие за гостинцами,
Я нарисую шаг, как в старинку, масками,
Я нарисую прикосновенья птицами.
Тело твое оберну я льняной рубахою,
Ноги босые твои я травой укутаю
Душу твою нарисую игривой птахою...
Или я что-то в символах перепутала?
Пусть на твоих ресницах сверкают златницы -
То ли слеза, то ли дождь, то ли просто чудится...
Знаешь, сегодня дивное время - пятница.
Все что я нарисую сегодня - сбудется.

Настроение вечера:

Кот распластался перед дверью по полу пузом вдоль двери. Лежит, сморит на меня немигающим взором червленого золота, лениво зевает иногда. Он слез с горячего монитора, у него счастье, у него спросонья лапы разъезжаются, и морда такая, что хочется на руки взять.
- А чего он там лежит?
- Как чего? Щель под дверью пузом затыкает.

* * *

Вчера был ЗЭШ. Сборище сумасшедших и прекрасных, любимых и близких, новых и дурных. ЗЭШ это такое вечное движение, безусловно поступательное, это минимум времени и столько эмоций, упакованных в десять дней, сколько среднестатистический человек в среднем испытывает за два года. Это девочка Софи, с которой мы столкнулись ночью на лестнице и которая потянула меня за руку вниз, шепнув на ухо что-то про хорошую компанию; девочка, за двадцать минут рассказавшая мне о своем мире, влюбленная, нежная до прикосновений, легкая ветром и невероятно глубокая и спокойная, как озеро в кратере. Двадцать минут мы просто держались за руки и о чем-то говорили, а вокруг и внутри там что-то такое творилось.
- Извини, что так быстро.
- Ничего, - улыбка, - эти Школы - просто концентрированные эмоции, желания, чувства... тут всегда быстро.
- 98% раствор жизни во времени.
- Точно.

ЗЭШ отпечатался на моей щеке молнией спальника, а глубоко в сердце - взглядом мальчика с рыжими вихрами, Зякимым тихим голосом, тогами из простыней и полиэтиленом, на котором нарисованы колонны, улитки и микроскопы. Еще, наверное, звуковым рядом - "Чинариком" и утренним чем-то смешно-советским, что я плохо расслышала, станиславским беглым "прости, не узнал", Урсулиным "Ромул!", мягким "муррр" Софи, и еще многоми-многими, совершенно и абсолютно вырванными из контекста, но до одури дорогими фразами любимых голосов. Еще - розовым раствором марганцовки, химерными фикусами, веселым Веничком, жмурками в темноте...

- Знаешь, это какое-то извращенное исполнение моей мечты, - говорила я, кубарем скатываясь с Софи по лестнице на обед, - Я всегда мечтала пройтись по своей школе босиком. А зимой - в тяжелых ботинках, без сменки.
- А я мечтала спать на полу в директорской.

ЗЭШ - это игра на флейте втроем в три часа ночи, это акапелло с Анечкой Лемзой, это Манечка, прекрасная, как рассвет (я не понимаю, как можно быть такой красивой, с такой идеальной фигурой и все время при этом что-то жевать съестное), это пучки цветных ниток, булавками в нескольких местах прикрепленные к джинсам каждого первого - фенечки всем и вся. Это ночные походы со свечами, песнями и побаутками по сортирам - пугать Дерьмодемона, дабы стояк не тек. Это место, где тебя отрывают от книги, чтобы сунуть в руки еще более интересную, это двести с хвостом человек и с каждым интересно общаться. Это еще облако точек в области невыразимого, эдакая восходящая кривуля, которая, конечно, стремится к бесконечности по иксу и по игреку, а попадает по зет - прямо в точку, в общем.

* * *

Ап.
Фотографии - в фотоальбоме.

Устыдилась чрезмерной лиричности предыдущего поста, но ни стирать, ни закрывать его не буду, потому что он из категории "сказанное вслух", которую я все никак не введу в своем дневнике, потому что влом. Будем решать проблему обилия "розовых соплей по экрану" (с) иначе. Поговорим о лиру.

Нашла у Ульсы пост про статистику. Разумеется, навострила уши полюбознательней и полезла искать. Ткнула в слово статистика... Знаете, там написано, что я на таком-то месте среди дневников девушек на лиру и что мой статус "общедоступна". Честно говоря, это "общедоступна" меня изрядно смутило. Что они хотели этим сказать?..

И, конечно, поисковые фразы.
- математические сказки
- Диана Кодейко
- ботинки скользят зимой

Скользят, черт подери.
Я люблю этот мир.

Это цитата сообщения KE-CO Оригинальное сообщение

И снова дождь…Он бродит за окном,
Мнет сигарету мокрыми губами…
Сложу кораблик (это – оригами.)
Как сказано в словарике одном,
Японское искусство…Многозначен
Листок бумаги, тронь – и оживет.
Команду – на борт, парус, и вперед…
Маршрут его навеки обозначен
Ручьем, который, день тому назад,
Увидел море, тучей пролетая…
Листок исписан. Точка, запятая.
Десяток слов…надеюсь, адресат
Надентет плащ, и выйдет в тишину,
Промочит ноги, это не фатально…
И дождь тогда, чуть-чуть сентиментально,
Шепнет о том, что я пишу ему.
И тут, конечно, соло на трубе…
(Так принято в подобных мелодрамах)
А в тополях взьерошенную даму
Крылом обнимет юный воробей…
И снова дождь…изрядный обормот,
А в сущности – завиднейший мужчина.
Я проглочу таблетку аспирина…
Когда-нибудь кораблик доплывет.

Еще минуту назад выскакиваешь, ошибившись, на заснеженную платформу; за плечами, рюкзак, гитара, а твоя электиричка закрывает двери и отъезжает, медленно и эффектно, так, чтобы ты прочитал надпись "Тестовская", спрятанную раньше за ней и последние пассажиры успели увидеть твое изменившееся лицо. Потому что ни на какую тестовскую тебе сроду не было надо, а вот же ж.

А потом вдруг понимаешь: вот она, грань. Вот тут все глаза на свете, кроме вот тех, чужие, а вот те не на тебя смотрят. И стоишь, как дура, хватаешь рот воздухом, а в воздухе снежинки, пахнет железной дорогой, куча молекул всяких, а сверху все это безобразие еще аккуратненько так прикрыто тучами, чтобы ни одному богу не было видно, что тут творится. А творится тут важное.

Осознание.

Осознание самого того факта, что вот этот вот прямоходящий кот в куртке (потому что такие желтые глаза с вертикальными зрачками только у котов бывают) и есть тот самый пресловутый неназываемый, и хоть ты тресни, но это навсегда. И такими мелкими кажется тебе все попытки от него убежать, что хочется рассмеяться, и ты смеешься, кутаясь в рыдрыжую косматую шерсть дубленочного воротника, а он оборачивается, смотрит на тебя, начинает шутливо пихаться, и ты в ответ; и это, блин, самое натуральное счастье, как в сказках пишут. И бог там, сверху, ничего не видит, и, значит, не посмеет мешать пока мы снова едем в электричке, сонные, и я лежу на куртках, гитаре и его руках, и слышу, как они говорят с Данидом. Говорят про разное, про смешное, про политику, про детей, про ЗЭШ, с которого мы едем, про птиц что-то, про генетику, про все-на-свете. Я приживаюсь щекой к теплому, мягкому, смотрю сквозь прикрытые ресницы в окно, и там плывут деревья. Красивые. Зимние.

Пора, кажется, открывать новый раздел в дневнике - флэш-моб.

собственно глупость