Раз, два, три; за серединку, за краешек – и готово!

- Смотри, - говорю я Учителю, - это прекрасно.
- Что это?
- Это новый способ складывать футболки – быстрый и очень легкий.
- А зачем?
- Чтобы складывать футболки быстро и легко.

(пауза, выразительный взгляд)

- Радость моя, - ласково и терпеливо, как говорят с маленькими детьми или душевнобольными, сказал Учитель, - посмотри вокруг.

(вокруг громоздятся многолетние наросты того, что мы называем вещекучей – скопления предметов, не обремененных единым смысловым пространством)

- Так вот, милая, скажи: зачем тебе ЗДЕСЬ способ быстро и легко складывать футболки?

Бухгалтер отчитывает подчиненного:
- Саша, ну что значит вы не можете его найти? Ну обычная же папка-скоросшиватель. Какая-какая... картонного цвета!

Из всего комплекта действий, ощущений и эмоций проживания под одной крышей с любимым мужчиной мне, фактически, нравятся три вещи: просыпаться рядом с ним, мыться вместе в душе и готовить ему еду. Потому что все остальное не вызывает такого острого ощущения близости, принадлежности и тонко-нежного счастья.

В конце концов, любовью можно заниматься (ну, теоретически) со случайным прохожим, которого ты к рассвету выгонишь за дверь, а вот получить заряд хорошего настроения лишь оттого, что первая вещь, которую ты осознаешь с утра – это ощущение обнимающих тебя любимых рук, или захлестывающей нежности при взгляде на его спящее лицо – это чувство уникальное. Что до душа, то это вообще, мне кажется, очень интимное, сокровенное, мистическое действо, и тот, кто разделяет его с тобой, безусловно равен богам твоей маленькой локальной вселенной.

А любое приготовление еды (я вообще редко этой фигней занимаюсь) – это такая специальная, сложная бытовая магия. Множество ритуалов для создания овеществленного тушачьего удовольствия. И наслаждение мастера от плодов деяний своих: выражение его лица, когда он честно говорит тебе, что ему вкусно и ты молодец.

Сплошные глупости, в общем. Нет, чтобы как все: секс, шубы, драгоценности…

Юзеры – они не потому юзеры, что полные идиоты, а потому, что все вокруг сговорились и над ними издеваются. Совершенно серьезно. Ну а как еще назвать эти ужасные действия, если у тебя, простого юзера, не работает что-нибудь – принтер не печатает или виндоус не грузится уже два часа подряд, и ты маешься-маешься, бьешься головой об стены, и зовешь Администратора, потому что уже никак. Он приходит, встает за твоей спиной, руки в боки, весь такой важный, и принтер сразу же выдает все твои страницы, а незаконнораспространенный детеныш Майкрософта грузится с первого раза, не моргнув глазом? Вот-вот, сговорились и издеваются.

- Это магия, - говорит Костик.
Потому что сканер, пять минут пищавший, что у него нет бумаги и вообще неблагоприятное положение звезд в небе, начинает шустро есть эту же самую бумагу, лежащую в том же самом положении, как только Костик входит в зону ресепшн.
- Да, разумеется, - я кривлю черты лица во что-то презрительное и пинаю мусорную корзину.
- Электромагия, - поправляется он.
О, это, конечно, меняет дело.

* * *

Меня периодически спрашивают – ты как с компьютером? Я говорю им честно – я юзер. Юзер в виндах, юзер в линуксе, юзер в железных вопросах. Потому что я все могу, если рядом электромаг, а если нет, то не могу ни черта. А они смеются и думают, что я издеваюсь.

На днях я полчаса пыталась зайти на учительскую машину вторым экраном. И нифига. То есть открываю дисплей, ввожу логин и пароль и пишу команду:
startx -- :1
И вроде даже правильно все пишу, а не получается. Не выходит каменный цветок. Мучаюсь минут пять, забиваю, делаю все из консоли, отлогиниваюсь, ухожу. Хочу вернуть учительский экран на место, чтобы как бы все за собой убрать… и опять нифига.

Экраны не переключаются.

Вечером выясняется, что в этом конкретном Gentoo Linux для переключения с графических экранов на любые другие используется одна комбинация клавиш, мне знакомая, а для переключения с текстовых на любые другие – иная комбинация клавиш, мне неочевидная. Учитель долго смеялся и называл меня дуплом.

* * *

Иногда, правда, электромагия работает и в обратную сторону, то бишь на благо меня. Когда, например, у меня не хватает одной сторублевой бумажки до положительного баланса на телефонном счету, и автомат неожиданно принимает старые 50 за новые 500 и зачисляет мне на счет (А ну тссс! Кто побежит жаловаться, голову оторву!). Или когда глюки дневников пускают меня в чужие приваты. Или когда часы в офисе опаздывают ровно на столько минут, на сколько опаздываю на работу я. Но бывает это, увы, не так часто.

adme.ru/social/2006/06/23/7003.html

Творческая концепция представляет мир, созданным из листьев деревьев.

(иллюстрации)

Живу в книге. Впервые в жизни не обращаю внимания на корявость перевода, на ляпы в сюжете, на время суток за окном. Читаю дома, на работе, везде, где есть компьютер, потому что книга электронная и очень большая, распечатать негде. Еду домой, закрываю глаза и переживаю прочитанное заново: наблюдая со стороны, становясь поочередно каждым из героев. Живу в мире книги. Думаю понятиями этого мира. Никого не хочу, ничего не хочу, отстаньте все. На работе сижу в invisible, и вообще аську держу включенной исключительно для экстренного общения с близкими и сотрудниками. Всех остальных фильтрую. Мало сплю, ни черта не ем, мысли ушли в цикл. Пошла тристо сорок четвертая страница. Кажется, это ненормально.

Не думай, не бойся, не жди – этот мир тебе снится.
Беззвучие улиц, обрывки вчерашних газет
В закрытых, забытых, растоптанных временем лицах
Ни тени вопросов.
Вопросов во сне твоем нет.

За гранью, за тенью, за взмахом крыла – или стали? –
Открытое море, дорогами сквозь облака.
И не разберешь – март? июнь? – только всхлипы прощаний.
Прощай.
Ты проснешься – а мы растворимся в веках.

А после, реальней, с открытыми в небо глазами
В объятиях близкой, в багрянце рождения дня
Ты будешь беззвучно рыдать над чужими стихами.
И, может быть,
Позже,
К закату,
Ты вспомнишь меня.

В качестве вступления: компания, в которой я сейчас работаю, вообще довольно-таки недурна и даже крута собой. Например, она является эксклюзивным дистрибьютором нескольких европейских компаний, производящих суперсовременное медицинское оборудование. Или, например, у нас весь коридор в сертификатах и патентах. И вообще неплохая такая контора, где у каждого менеджера по корпоративному мобильнику, у сметчицы с юристом по мотоциклу, а у начальника три водителя. Офис работает круглосуточно, телефоны многоканальные, каждый день факсы в Германию, Финляндию, США – все как у взрослых. На первый взгляд.

А на все остальные взгляды…

Так вот это я все к чему? К тому, что мне в жизни везет с коллегами и прочими сослуживцами. Они все, как на подбор, люди душевные, отзывчивые, добрый и живо интересующиеся эмоциональным состоянием друг друга. И личной жизнью друг друга тоже. Вот например, всех еще с середины вчерашнего дня страшно интересует, откуда (вернее, от кого) у меня на столе живые цветы. А я, гадина такая, не ценю заботу коллектива и тихонько улыбаюсь в ответ на все вопросы. А между тем, самый верхний, закрытый вчера, бутончик начинает распускаться. И тонкий запах лилии делает мою жизнь счастливее.

Кажется, ради этого стоит ходить на работу.

Я не знаю, где я засветила номер аськи, спасите-помогите. Ко мне второй день стучатся странные мальчики в возрасте от шестнадцати до тридцати и хотят меня чего-то противоестественного. Они мне пишут про гороскопы, про стихии, про магию, про вообще и фигню всякую. Они меня спрашивают – какую религию исповедуешь? Они говорят – ты одеваешься в лньяное? Они мне рассказывают, как бьют в тамтамы, как ходят на празднование Литы (да, с Литой всех, кому оно надо), как шьют ролевое. Они спрашивают – ты живешь в фентезийной реальности?

А я им: нет.

Я не знаю даже, что я такого написала в инфо аськи, что ко мне липнут, как мухи на сами знаете что? Пишет мне мальчик по Нику Сумрочный: «И тени и силы ! Смеренны пред пылом холодного злого величия тьмы. Ей свет безрозличен и еденолично. Хранит она звезды что ей рождены. Она изначальна ,ей гимны звучали ,от века и углей костров час ночной.» А я его посылаю, потому что нафиг оно мне надо. И в ответ, конечно, проклятия. И обиженное: ты неправильная ведьма. Мальчик, что тебе надо? От меня, сейчас?

Нет ответа.
Одни запросы авторизации.

Снесу аську нафиг, уйду в подполье.

В моем офисе принято выходить на улицу, чтобы поговорить по мобильному телефону, и при этом совершенно не принято отлучаться, например, из офиса на обед. Считается, видимо, что раз обеды нам предлагаются тут, то и так все путем и не стоит лишний раз лишать родные стены своего ровного дыхания. Мне кажется, я прирасту к этому стулу. Между нами уже образовалась какая-та мистическая связь, эдакая метафизическая пуповина, соединяющая наши бренные тела через сотни километров. Ежеполучасовые физические упражнения, танцы с отражением в зеркале и прочие ужимки нифига не помогают. Я все равно чувствую себя просиживающей лучшие годы на попе.

Киррос* пишет, что он недалеко, я плачусь, что не могу даже выйти помахать ему белым платочком.
Оба грустим.

Киррос, кстати, всегда подписывает смс-ки. Это удивительный, не укладывающийся в рамки моих представлений о мире, факт (да, вот такие у меня, блин, представления о мире: я знаю, что можно летать на метлах и ходить по чужим снам, что небо меняет цвет и что обычно люди не подписывают смс-ки, чтобы не тратить драгоценные символы, которых всегда не хватает, на подписи своих имен, потому что телефон и так идентифицирует отправителя). Еще он верит в существование рая и все свое свободное время тратит на его воплощение на земле, в том числе (о небеса!) для отдельно взятой меня. Спасибо, Киррос, ты себе не представляешь, как мне приятно. И вообще это все был комплимент такой, длинный просто.



Юрист смотрит на меня сочувственно и спрашивает, спала ли я вообще, и если да, то с кем. Я чую подвох и рассказываю ему в ответ о мягком одеяле, ясных звездах. Он сочувственно кивает и намекает на плюшевые игрушки в шаговой доступности от метро. И уходит в магазин. Я не верю глазам своим.

Кстати, о глазах. Кто-нибудь знает, где можно сделать контактные линзы в Москве, хорошие и за недорого? Кажется, я наконец морально готова к этому геморрою.

--
*Киррос - перистые облака (испанский).

Это цитата сообщения lj_bogushevich Оригинальное сообщение

Когда мы с вами попадаем в город через аэродром, мы видим сначала где-то далеко внизу географическую карту, а потом сразу вваливаемся в лихорадочное мелькание форм, линий и объёмов. Потом - мучительные накапливания в очередях контролей и всякое такое.
Когда мы подходим к городу на корабле, мы попадаем сразу в самое его сердце - потому что все приморские города строились, понятно, от порта. Совершаем погружение в него столь плавное, столь нежное и столь точное, что остаётся только шаг - и ты ступаешь на берег, и весь город твой. Никаких формальностей, можете сразу принадлежать друг другу. А перед тем,как ты совершишь этот самый шаг, город долго, долго ласкает твой взгляд, разворачивая пред тобой свои ландшафты, очаровывает и пленяет, обещает и манит.
И прощаетесь вы потом долго, долго - а потом ты переводишь взгляд с уже почти неразличимых куполов и шпилей, и взгляд снова полон волнами и небом.

http://bogushevich.livejournal.com/49919.html

Июнь с каждым годом все больше похож на сентябрь,
Лишь листья, что в золоте были, теперь зелены.
А так - что ни день, то дожди.
Это время войны.
Моей - и весны.
И высотки московских окраин
В промозглом тумане теряют свои очертанья,
А небо склоняет колени у самой воды.
Огни отражений играют с кругами от капель,
Темнеет под мелким дождем тротуаровый гравий,
Весна отступает, но с боем -
И скоро устанет.
Уйдет,
На песке временном оставляя следы...

[297x400]



вечер
у самой воды, кадрами

(и еще немного о том, как стригут Ашур)

в Зеркале Старого Мо






upd.
Crawling up a hill
(by Kathie Melua, 3:25 мин, 3.14 Мб.)

Вы отмечаетесь в комментах, я даю вам слово, вы пишете пять песен, содержащих это слово (можно песни не из плейлиста, а просто знакомые, и можно не полностью, а только строчки).
Если кто-то хочет - то в комментах же можно дать слово м мне.

От Джесса - "облако"

Это цитата сообщения ketrikken Оригинальное сообщение

Аделаида -- красный оттенок лилового. По другим источникам, темно-синий. В 40-50-х годах XIX в. употреблялось в печати: встречается у Тургенева и Достоевского.
Адского пламени -- лиловый оттенок красного. Или перламутрово-красный. Или черный с красными разводами.
Бедра испуганной нимфы -- оттенок розового. Возможно, возникло в начале ХIХ века с появлением нового сорта роз. (Существует еще цвет "бедра нимфы". Это бледно-розовый, нимфа спокойна.) По другим сведениям, это был розовый с примесью охры. Таким цветом при императоре Павле красили подкладку военных мундиров. Но так как ткань для офицеров и солдат была разной по качеству, офицерский оттенок звался "бедром испуганной нимфы", а солдатский -- "ляжкой испуганной Машки".

Бланжевый, или планшевый (от фр. blanc -- белый), -- кремовый оттенок белого.
Блокитный -- сине-голубой.
Бусый -- темный голубо-серый или серо-голубой.
Вайдовый -- синий.
Вердепешевый -- желтый или розовый оттенок зеленого (похож на зеленый персик).
Винный -- желтовато-красный.
Влюбленной жабы -- зеленовато-серый.
Вощаный -- цвет воска, от желто-серого до янтарно-желтого.
Гавана -- серый с оттенком коричневого.
Гаити -- или розовый, или ярко-синий.
Гороховый -- серый или грязно-желтый.
Гортензия -- нежно-розовый.
Гридеперливый -- жемчужный оттенок серого.
Гусиного помета -- желто-зеленый с коричневым отливом.
Дети Эдуарда -- оттенок розового.
Дикий -- серый.
Жандарм -- оттенок голубого. Слово появилось в конце ХIХ в. благодаря цвету жандармской формы.
Жирафовый -- желто-коричневый.
Жонкилевый -- цвет нарцисса.
Зекрый -- темный, светло-синий, сизый.
Испуганной мыши -- оттенок серого.
Иудина дерева -- ярко-розовый.
Камелопардовый -- желтовато-коричневый.
КашУ -- синий, или ярко-красный, или табачный.
Кубовый -- синий, от названия растения куб (оно же -- индиго).
Куропаткины глаза -- светло-красный.
Лани (от названия животного) -- желтовато-коричневый.
Лягушки в обмороке -- светлый серо-зеленый.
Маджента -- ярко-красный.
Маренго -- черно-серый. Именно такого цвета были брюки Наполеона, который со своей армией в 1800-м разгромил австрийские войска в итальянском местечке Маренго.
Маркизы Помпадур -- оттенок розового.
Массака -- темно-красный с синим отливом.
Медвежий (он же медвежьего ушка) -- темно-каштановый оттенок коричневого.
Московского пожара -- похож на цвет давленой брусники.
Накаратовый -- оттенок красного, "жаркий".
Наваринского пламени с дымом (или дыма с пламенем) -- модный цвет сукна, который появился после победы русских над турками в Наваринской бухте в 1827-м.
Палевый -- розовато-бежевый оттенок желтого, от франц. paille -- "солома".
Парижской грязи -- грязно-коричневый цвет. Появилось после знакомства публики с очерками Луи-Себастиана Мерсье "Картины Парижа".
Парнасской розы -- оттенок розового с фиолетовым отливом.
Паука, замышляющего преступление, -- темный оттенок серого.
Последний вздох жако -- желто-рыжий. Возможно, потому, что перед смертью глаза попугая жако желтеют.
Плавый -- светло-желтый.
Прюнелевый -- оттенок черного, цвет спелой тутовой ягоды.
Пюсовый -- бурый, коричневый оттенок красного, цвет раздавленной блохи -- от французского puce -- "блоха". (Были также оттенки "блоха в обмороке", "блошиное брюшко" и -- врут, наверное, -- цвет "блохи в родильной горячке".)
Сизый -- цвет голубя, после просто синий.
Силковый -- голубой, васильковый.
Сине-алый -- темно-фиолетовый.
Синетный -- церковное слово, означающее "сплошь синий".
Синявый -- с синим отливом.
Смурый -- коричневый оттенок серого, грязно-серый.
Соловый -- серый. По этому цвету назван соловей.
Сольферино -- ярко-красный. Назван в честь битвы при Сольферино в австро-итало-французской войне.
Сомо -- розовато-желтый. Встречается в "Войне и мире".
Сюрприз дофина. Он же -- цвет детской неожиданности. По легенде в Париже принялись красить ткани в цвет обкаканных пеленок после того, как Мария Антуанетта продемонстрировала придворным своего только что рожденного двухчасового сына, который перед ними "оскандалился".
Танго -- оранжевый с коричневым оттенком.
Таусинный -- синий, от слова "павлин".
Фисташковый -- грязновато-зеленый.
Фрез -- цвет раздавленной земляники.
Шарлах -- ярко-красный.
Шмальтовый -- голубой, от названия краски, которую делали из толченого синего стекла (смальты).
Яхонтовый -- красный, фиолетовый или темно-голубой.

- У тебя ладошка большая? - спрашивает юрист, вбегая в комнату.
Смеюсь, а он высыпает мне в ладони, сложенные лодочкой красных, спелых черешен, и убегает дальше, радовать сметчиц. На лице у него такое нежное, искреннее счастье, как у детей, которые поздравляют маму с днем рождения.

Черешня сладкая.

На правах эпиграфа:

- Интересно, как бы это назвать? «Школьное-сопливое»?
- Почему сопливое?
- Ну, пост такой ностальгический, сопли-нюни.
- Назови лучше «Мемуары».
- ?
- Ну, мне слово нравится. Мемуары Мумии-Папы, например…

(Из разговоров с Ко).

* * *

Классе в седьмом мы все хотели быть великими. Надин начинала петь, и по голосу уже было слышно ее мир на несколько лет вперед; ее патлатых гитаристов, и гастроли, и концерты, и дым сигаретный ночных московских клубов. Яна мечтала о счастье, и кротко потупляла взор при встречах с незнакомцами, и была вся такая нежная, женственная, какой никто, черт возьми, никогда и ни с кем, и в ее серо-голубых глазах нет-нет да и проскакивали искорки какого-то чисто женского счастья. Еще, конечно, были и другие: Сережа, который хотел быть великим хоккеистом, и Кайли, великий редактор не менее великого журнала, и Андрюша, который никак не мог решить, кто он такой, но твердо знал, что он тоже – великий.

Про Андрюшу

Я, конечно, возглавляла самиздатский кружок великих писателей. На бесконечных и нудных уроках физики (ах, если бы физик не был таким мямлей и занудой…) мы писали Поэмы и Рассказки. Это были совершенно особенные, абсолютно новые литературные жанры, не имеющие с мировой литературой практически ничего общего, за исключением, быть может, постоянных ссылок на другие произведения. Отличались они друг от друга в основном размером и степенью похабности, и писались всегда в соавторстве. Героями чаще всего были сами авторы (причем каждый спешил простебаться над партнером), их одноклассники, учителя, родственники и самые активные в тот момент политические деятели (Жириновский вообще не сходил со страниц, много писали про Путина, Явлинского и Хакамаду). Поэмы писались годами. Самая длинная – рекорд просто – называлась гордо «Поэма про вообще», была начата первого сентября седьмого и завершена в день выпускного бала девятого класса (с нее, собственно, все началось и ею же закончилось). Авторами этого произведения были Кайли и Солнышко.

О Солнышке

Чаще всего соавторами становились случайные люди из близкого круга знакомых (у нас в классе были девочки Правильные и Неправильные; вторых было заметно меньше и они не хотели стать великими манекенщицами, актрисами или шлюхами; из этих Неправильных и формировался мой близкий круг). Почти на каждом уроке мы сидели за партами с новыми партнерами, и потому листочки Поэм хранились просто в нужных тетрадях и писались на определенных уроках, чтобы не пускать их через весь класс в опасное путешествие по рукам – а вдруг кто прочитает? Самое интересное писалось на математиках и физиках, потому что учителям не было до нас особенного дела, самое приличное – на биологии, потому что биологиня имела свойство перехватывать записки на полпути и зачитывать их вслух. Но самое яркое, самое невозможное на тридцати шести листах написали мы с Наташей на спаренных уроках английского языка где-то в середине апреля – это была порнуха из высшего разряда; когда я дала почитать ее человеку, пишущему сценарии для порнофильмов, у него уши горели и дыхание перехватывало.

Про Наташу

А с Кайли у нас был целый цикл произведений, эдакий многосерийный фильм по мотивам ночных кошмаров и происходящего в стране. Наши герои, Кайли и Анэ, две малолетние журналистки «Новой газеты», носились по свету и писали сногсшибательные статьи о тайнах мадридского двора московского кремля. При этом они влипали в дикие приключения, разумеется. И, что странно, ничего похабного: то по московским гэбэшным подвалам лазают (нормально, что об этом пишут семиклассники?), то летают на дельтапланах над Ираком, то ползают под трибунами Госдумы, то ныряют с аквалангом в Плещеево озеро… Юмор был порою черным, но всегда – искрометным. Даже обидно, что с тех пор ни разу и ни с кем такой дряни не писала.


* * *

Это я все к тому, какие у меня таланты есть нераскрытые, а вы и не знали.

Вот черт! Живут же люди, лету радуются. Влюбяются, ссорятся, мирятся, знакомятся и расстаются. Кто-то кого-то соблазняет. Кто-то с кем-то флиртует. А у меня в аське пять диалогов открыто: два о глобализации и национальном самосознании, один об оружии массового поражения, один о взаимоотношениях нарнов и центавриан и еще один о понятии родины.

Ну просто никакой личной жизни.

обидеть художника