— Владыко! Сегодня вы являетесь одним из наиболее уважаемых архиереев в России, к вашему голосу всегда прислушиваются. К тому же вы остались одним из теперь уже немногих людей в Русской Православной Церкви, которые как бы связывают судьбу старой России и новой: вы родились еще до революции и лично знали многих людей первой послереволюционной волны. Насколько я знаю, вы являетесь и старейшим по хиротонии архиереем Московской Патриархии?
— Да, не по годам, но по хиротонии.
— С другой стороны, вы — один из тех, кто связывает русское Православие и Православие за границей. Вы занимаете епископскую кафедру в Лондоне, хотя ваша епархия носит имя древнего крымского города Сурож, то есть Судака.
Поэтому я хотел бы поднять в сегодняшней нашей беседе три основные темы.
Во-первых, это Европа и Россия, судьба христианства и Православия в Европе и России.
Во-вторых, это взаимоотношения Церкви и мира.
Тем более что прошлым летом произошло огромное духовное событие — канонизация Государя Николая и Царской семьи.
И наконец, последняя тема — это будущее Православия.
Первый мой вопрос такой: могли бы вы сравнить духовную ситуацию на Западе сегодня и тогда, когда вы появились здесь? Что изменилось за эти несколько десятилетий?
— Я попал в Европу мальчиком семи лет. Мой отец был дипломатом, поэтому раннее детство я провел в Персии, теперешнем Иране. Мы попали на Запад в результате революции, как тогда говорили, беженцами. С точки зрения церковной у меня воспитания никакого не было. Во-первых, потому что в Тегеране церковь тогда, понятно, была закрыта. А во-вторых, потому что дома родители у меня были верующие, но не церковные.
И когда я попал на Запад, я сделал целый ряд неожиданных для меня открытий.
В Персии тогда культура была совсем другой. Например, до семи лет я никогда не видел автомобиля. Я помню, когда мне было семь лет, бабушка поставила меня рядом с машиной и сказала: «Когда ты был маленький, я учила тебя: не становись за лошадью — она может лягнуть; теперь научись: никогда не стой перед машиной, тормоза могут отпустить, и она может задавить».
Электричество я увидел несколько месяцев спустя, до этого ни разу не видел. То есть я был в этом отношении совершенный дикарь. И тогда для меня началась совершенно другая культура по сравнению с тем, что я видел до того. Мне кажется, я уклонился от вашего вопроса?
— Ничего, это очень интересно.
В Австрии не знали, что такое «православный», и отправили меня к раввину