
Яков Файтельсон, демограф, общественный деятель:
«Старая, много раз подтвержденная формула: дед - ортодоксальный еврей, отец - либерал и ассимилятор, сын - выкрест, внук-антисемит. Однако пути господни неисповедимы и иногда правнук - ортодоксальный еврей...
Еврейство США повторяет путь немецкого еврейства. Те придумали себе определение - немцы Моисеева закона, стоящие по своему развитию выше, чем Ост-Юден. Так же думали и венгерские евреи, считавшие себя венграми и почти немцами. И те и другие слишком поздно обнаружили, что в очереди в газовые камеры Освенцима все евреи одинаковы.
Те же из них, кто пережил Катастрофу, то ли служа немцам, как Сорос и ему подобные, то ли убежав вовремя от преследований, позволяют себе придерживаться все тех же укоренившихся мнений о том, что «еврей должен знать свое место». Нечего еврею пытаться даже требовать, а тем более, активно добиваться для себя того же права на национальное самоопределение, которое для других племен и народов еврейские «прогрессивные правозащитники» будут защищать с пеной у рта.
Поэтому они громогласно объявляют, что возрождение еврейского государства — это историческая ошибка, обреченная на провал. Они говорят, что возвращение евреев на родину своих предков, подобно неудобоваримой концентрации соли в кастрюле, в то время, когда роль евреев быть лишь небольшой, но полезной приправой в чужих тарелках.
Однако именно тогда, когда евреи были вместе на своей родине, они создали величайшие философские и моральные ценности, положившие основы современной иудео-христианской цивилизации.
А сейчас, когда в Израиле стало больше евреев, чем в какой-либо другой стране, мир жадно впитывает результаты израильских открытий и достижений в науке, медицине, высоких технологиях, сельском хозяйстве, переработке воды и т.д.
И древняя, и современная история демонстрирует, какой силой и энергией обладает еврейский народ, вернувшийся к своим корням на своей исторической Родине.
Что же касается тех, кто гордится тем, что являются полезной приправой в чужих кастрюлях, то пусть не удивляются тому, что несмотря на отказ от своей веры и даже от имени и фамилии своих предков, их, каждого в свое время, ставят на то место, которое предназначается для рабов.
В конце концов, даже среди закоренелых садистов есть многие, которые любят своих домашних животных и в небольших количествах - вкусные приправы».
P.S. Подписываюсь под каждым словом!
Ее признали королевой русского романса сразу же – никто не пел пронзительней и ярче. «Очи черные» любили все – даже Сталин. А потом романсы признали мещанством, и ее перестали пускать на сцену. Но все-таки в 70-х Изабелла Юрьева вернулась к своим зрителям – и вновь по-королевски.
За свою долгую жизнь она удостаивалась множества народных званий. Ее называли «белой цыганкой» – за пронзительное и душевное исполнение цыганских романсов, мадам «вечный аншлаг» – за постоянную нехватку билетов на ее выступления, «королевой патефона» – за то, что романсы «Очи черные», «Саша» и «Только раз бывают в жизни встречи...» в ее исполнении звучали из каждого рупора. «Харошей пэвицей» определил ее и Сталин, нередко слушавший ее пластинки и даже приглашавший в Кремль, но настоятельно рекомендовавший при этом исполнять «советские песни». Она же предпочитала не выступать десятилетиями, нежели «осоветчивать» свой классический репертуар. Объяв своей жизнью три века, Изабелла Юрьева была признана «королевой русского романса». Она не только сохранила неизменным классический романс, но и донесла его и до нас, исполнила часть репертуара на концерте, посвященном ее столетию в 1999 году.
По существующей легенде, в момент ее рождения у проживавшего по соседству музыканта лопнула фортепианная струна, известившая миру о рождении великой певицы. Беллочка Ливикова – а именно так звали будущую любимицу миллионов – родилась в Ростове в 1899 году в семье Даниила Григорьевича и Софьи Исааковны. Оба родителя работали в театре, а вот дети «болели» музыкой. «Родилась я в Ростове-на-Дону, – вспоминала Изабелла Даниловна. – Было нас четверо сестричек, все мы страстно любили с самого детства музыку, песни. Без устали пела я целыми днями». По рассказам же родителей, еще в детстве подошедшая цыганка взяла руку Беллочки и нагадала про долгую жизнь, добавив: «Сама цыганкой станешь. Монисто золотое, бриллиантовые кольца наденешь, королевой назовут, на трон посадят. Жених по жизни на руках понесет».
Все это будет потом, а тогда, живя рядом с городским садом, девочка ждала каждого устраиваемого там по выходным концерта. Подойдя к забору огороженной сцены, она слушала исполняемые романсы и, глядя на певших под лучами прожекторов женщин, представляла себя на их месте, одаренную цветами и аплодисментами публики. Уже в 12 лет она твердо заявила родителям, что будет певицей. Выбор дочери для них не стал новостью – о ее таланте уже не один год говорили не только знакомые, но и профессиональные музыканты, в том числе преподаватели вокала старших дочерей. Музыкальная одаренность была чертой всех их детей, но, в отличие от старших, учиться музыке Белла категорически отказывалась. Ну а лелеявшие свою младшую дочь родители сильно не настаивали.
Ее первое выступление на сцене состоялось в 1917 году. Делясь воспоминаниями, певица рассказывала: «Как-то пришел к нам сосед-скрипач и говорит: уж больно хорошо поет ваша младшая дочь. И уговорил меня выступить в любительском концерте. Так в Ростове-на-Дону и состоялся мой первый выход на сцену». Публика приняла ее на ура, требуя на бис несколько раз, пока раскрасневшаяся от смущения девушка не сбежала домой. Рассказав о своем успехе родителям и в очередной раз услышав от них, что без учения стать профессиональной певицей невозможно, вместе с матерью Белла отправилась в Петербург поступать в консерваторию. На прослушивании она предстала перед известным композитором Алексеем Таскиным, аккомпанировавшим Федору Шаляпину и Анастасии Вяльцевой. «Когда я кончила петь, – вспоминала Изабелла Даниловна, – Таскин поблагодарил меня, а затем, улыбнувшись, сказал: “Услышав вас один лишь раз, могу утверждать: у вас прекрасный, природой поставленный голос. Вам не надо учиться – учение лишит вас индивидуальности”».
Вместе с ней Таскин разучил несколько романсов и организовал ей прослушивание у вершителей судеб музыкантов. «Я вышла на сцену в черном бархатном платье, – вспоминала Юрьева. – В зале сплошь директора кинотеатров и эстрадные администраторы. Пела строго и очень деликатно. Одну песню исполнила, вторую, третью. Слышу – захлопали. И давай наперебой приглашать: “Я беру ее”, “Нет, я беру ее”. Вдруг поднимается молодой интересный мужчина и, что называется, ставит точку: “Позвольте, я возьму ее к себе”. Это был Иосиф Аркадьевич
Мало кто не поймет, о чем идет речь, услышав фразу «Я им ничего не говорил, так что с меня взятки гладки». Или «Так Павлик вообще не лингвист — с него взятки гладки». А почему именно взятки? Почему они «гладки»? Откуда вообще появилось это выражение и что оно значит? Разбираемся.
Это народное выражение связано со взяточничеством подьячих, воевод и других чиновников в средневековой Руси. До появления свода законов Ивана Грозного (Судебника 1550 года) государственным служащим официально разрешалось брать взятки от населения.После издания Судебника началась борьба со взяточничеством. Уже при Борисе Годунове дьяков, бравших взятки, не только публично секли, но и возили по городу, а то, что им принесли в качестве оплаты за хлопоты, висело у них на шее. Но искоренить эту традицию не получилось ни у Грозного, ни у Годунова, ни у сменивших их монархов.«Гладкими» (то есть нулевыми) взятки оказывались только у тех, кому дать было нечего, или у тех, кто мог себе позволить ничего не давать.
https://rodina-history.ru/2024/09/15/50-let-buldoz...hudozhnikov-avangardistov.html
Виктория Чернышева
50 лет "Бульдозерной выставке": к чему привело самое короткое выступление авангардистов
50 лет назад, 15 сентября 1974 года, в Москве прошла одна из самых знаменитых и самых коротких по времени проведения выставок художников‐авангардистов, которая вошла в историю под названием "Бульдозерная".

Художников и зрителей выставки разогнали водой из поливальной машины.
В 60-70 годы художники-авангардисты были в СССР в опале. В 1962 году на их выставке в Манеже побывал Никита Хрущев, который назвал работы "мазней", выражался, по свидетельству очевидцев, нецензурно и потребовал, чтобы это безобразие прекратилось. Работы авангардистов совершенно не походили на то, что делали художники, творившие по разрешенным в стране канонам.
После этого те, кто выходил за рамки соцреализма, с огромным трудом могли показать свои работы публике. Во всех московских ДК тогда была разнарядка с запретом на организацию подобных "самодеятельных" мероприятий.
Идея организовать экспозицию на открытом воздухе (прямого запрета на это не было) пришла в голову двум молодым художником, работавшим вместе - Виталию Комару и Александру Меламиду. Летом 1974 года они рассказали об этом своим знакомым, в числе которых был сын известного авангардиста Оскара Рабина.
Предложение было довольно смелым: раньше на столичных улицах свои картины (как правило, зарисовки из колхозных и рабочих будней) демонстрировали студенты-художники. Работы запрещенных авангардистов выставлять прежде не осмеливался никто.
Оскар Рабин согласился поддержать инициаторов выставки. Художники написали в Моссовет письмо с просьбой разрешить "осенний смотр картин на открытом воздухе". Пригласили публику, журналистов, в том числе, иностранных.
Изначально авангардисты хотели устроить показ на Красной площади, но затем выбрали более "скромное" место - пустырь в Беляево (сейчас здесь расположены выходы из станции метро "Коньково"), на пересечении улиц Профсоюзная и Островитянова. Планировали развернуть экспозицию всего на два часа, с 12.00 до 14.00.
Столичные власти официального запрета не дали - лишь рекомендовали не проводить выставку. 15 сентября в Беляево приехало около 20 художников со своими работами. Их поддерживали друзья и родственники, описывать события готовились журналисты зарубежных СМИ.
Выставка не проработала и нескольких минут. На пустырь заблаговременно пригнали машины и бульдозеры. Власти объяснили это тем, что на пустыре должны были провести субботник, а затем высадить саженцы деревьев. Сотрудниками, которые занимались благоустройством, оказались переодетые милиционеры.
Многие художники даже не успели достать свои картины. Участников выставки жестко разогнали (некоторых арестовали), картины поломали и растоптали. Факты, рассказанные очевидцами и вошедшие в историю: одному из журналистов, выбили зуб его же фотоаппаратом, зацепившегося за ковш Оскара Рабина провезли через весь пустырь, а один из милиционеров заявил художникам, что стрелять их надо, "только патронов жалко".
Вот как вспоминал произошедшее представитель "второго русского авангарда", соорганизатор Бульдозерной выставки, художник Валентин Воробьев:
"Большую фанеру Комара и Меламида с изображением собаки Лайки и Солженицына неприятель разломал на дрова и подло бросил в костер. Правый и левый фланг, бросая искусство на милость погромщиков, с боями отступили на безопасный тротуар... Пестрая толпа зевак, разбившись на кучки, толкалась по грязному пустырю, громко обсуждая из ряда вон выходящее происшествие. Окончательной расчисткой поля боя занялись пожарники. За полчаса ледяного душа они сумели разогнать толпу артистов и зевак. Рать садовников и землекопов молча оседлала грузовики и скрылась за дремучим лесом. Остатки любопытных разбежались как крысы, ныряя в метро и в машины".

Художники на Беляевском пустыре
А Оскар Рабин рассказывал, что это был "политический акт против репрессивного режима, а не как художественное мероприятие. Я знал, что у нас
https://rodina-history.ru/2024/09/10/pochemu-lev-t...anskoj-vojny-v-svoej-seme.html
Константин Бахарев
В сентябре отмечаются дни рождения супругов Толстых - Софьи Андреевны и Льва Николаевича. Про жизнь их семьи написаны сотни книг, проведено множество исследований, количество статей в газетах и журналах не поддается учету. И тогда, в начале XX века, и сейчас многих интересует конфликт между Львом и Софьей, в результате которого Толстой ушел из дома и умер как бродяга на маленькой безвестной станции Астапово.

Лев Николаевич Толстой с женой Софьей Андреевной, 1910 год. Последний портрет писателя.
Софья Берс вышла замуж за Льва в 1862 году, когда ей было 18 лет, а супругу исполнилось 34 года. Когда будущий муж юной Сони посещал их семейство, то родители, родственники и ближайшие друзья полагали, что Лев Толстой готовится сделать предложение старшей сестре Софьи - Лизе. Про Соню не вспоминали, так как у нее был ухажер, некий молодой человек, с которым она переписывалась и тот частенько приезжал в гости.
И вдруг в середине сентября 1862 года Лев Николаевич вручил Соне письмо, где объяснился в любви и сделал предложение выйти за него замуж. Свидетелем этого стала Лиза, которая со слезами стала требовать, чтобы сестра отказалась. В семье Берсов случился переполох. Отец был сначала против, но после согласился на свадьбу. Младшая сестра Софьи Андреевны - Татьяна, вспоминала: "Мне было больно за Лизу, и я была довольна за Соню".
Пошли поздравления, причем многие, узнав о помолвке, приезжали к Берсам и поздравляли Лизу. В это же время прибыл бывший ухажер Сони. Он расстроился, когда ему сообщили, что та выходит замуж за Толстого. Но постепенно все утряслось. Вскоре состоялась свадьба, и молодожены уехали в Ясную Поляну, где прожили многие годы.
***
Семья Толстых была счастливой семьей. Муж много работал, писал книги, при этом не забывал о прочих способах заработка. Лев Николаевич разводил пчел, овец, выращивал каких-то особенных японских поросят на продажу. Построил винокурню. Сажал яблони, елки, выращивал цикорий.
Софья Андреевна с головой ушла в семью. У них было тринадцать детей, из которых пятеро умерли еще маленькими. Забот у жены графа хватало. Толстая вовсе не вела праздную жизнь, как беспечные аристократы.
Лев Николаевич, как и большинство холостяков, мало заботился о порядке. Например, переехав к нему, молодая жена поразилась засаленной подушке графа, на которой никогда не бывало наволочки. Софья поменяла ее на шелковую, набитую пухом.
И, конечно, помимо прочего, Софья Андреевна трудилась переписчиком великого мыслителя. Лев Николаевич имел скверный почерк, постоянно вносил правки в свои книги. Исчерканные пометками рукописи нельзя было сдавать для печати, в них мало кто мог разобраться. И потому жена постоянно переписывала их набело своим аккуратным почерком.
Этим она занималась тогда, когда все дети были ухожены, накормлены и уложены спать. При свечном освещении, пером и чернилами Софья Андреевна неизвестно сколько раз переписала "Войну и мир" и прочие сочинения Толстого.
К слову, можно было бы нанять переписчика или секретаря, но это лишние траты, а жена писателя слыла рачительной хозяйкой и такого не допускала.
О том, как она заботилась о детях и муже, позднее рассказывала дочь Александра: "Ежедневно вечером приходил к ней повар, и они долго обсуждали меню. Если отец, который был вегетарианцем, чувствовал себя почему-либо слабым, мама и повар, как заговорщики, решали тайком подлить в грибной суп немного мясного бульона".
***
Ближе к концу XIX века обстановка в семье Толстых изменилась. Лев Николаевич стал всемирно известным писателем, кто-то посчитал его пророком. К нему потянулись толпы поклонников - набраться ума, поглазеть на великого старца, приобщиться к истинам. Это не очень понравилось Софье Андреевне, так как домой начали захаживать непонятные люди. Изменился и сам Лев Николаевич, слишком глубоко уйдя в рассуждения о жизненных смыслах, добре и зле.
В это время рядом с ним появилась фигура некого Черткова, которого писатель стал называть своим другом и единомышленником. Софья Андреевна отнеслась к нему сначала, как к одному из многочисленных поклонников. Но Чертков стремительно внушил Льву Толстому мысль, что его труды принадлежат всему человечеству и потому должны поступить в общественное пользование бесплатно. Это вывело Софью Андреевну из
Роберт Рождественский. "Отъезд"
"Уезжали из моей страны таланты,
увозя с собой достоинство свое.
Кое-кто откушав лагерной баланды,
а другие — за неделю до нее.
Уезжали не какие-то герои —
(впрочем, как понять: герой иль не герой?..).
Просто люди не умели думать строем, —
даже если это самый лучший строй…
Уезжали. Снисхожденья не просили.
Ведь была у них у всех одна беда:
«шибко умными» считались. А в России
«шибко умных» не любили никогда!..
Уезжали сквозь «нельзя» и сквозь «не можно»
не на год, а на остаток дней и лет.
Их шмонала знаменитая таможня,
пограничники, скривясь, глядели вслед…
Не по зову сердца, — ох, как не по зову! —
уезжали, — а иначе не могли.
Покидали это небо. Эту зону.
Незабвенную шестую часть земли…
Час усталости, Неправедной расплаты,
Шереметьево, Поземка, Жесткий снег…
Уезжали из моей страны таланты.
Уезжали, чтоб остаться в ней навек

В литературе существуют понятия героев и антигероев. Зачастую они даже не сталкиваются между собой, однако в процессе развития событий судьбы одних напрямую зависят от действий других. К сожалению, очень часто на стороне антигероев выступают довольно влиятельные персонажи, активно защищающие их, а вот сторону героев представляют люди слабохарактерные или не имеющие реальной власти. В итоге, герою приходится проходить через череду испытаний, чтобы доказать правду. К прискорбию, в жизни такое также происходит. Подобный случай произошел во Франции на рубеже XIX-XX столетий. В истории он запечатлен как «дело Дрейфуса».
События развивались, как в классическом шпионском романе. Во французской армии служили два офицера: аристократ венгерских кровей майор Мари Шарль Фердинанд Вальсен Эстерхази и эльзасский еврей капитан Альфред Дрейфус. На пике своей службы оба входили в структуру Генерального штаба, хотя по роду деятельности друг с другом не сталкивались. Примечательно, что оба военнослужащих были на хорошем счету у начальства. Эстерхази, пройдя по ступенькам пехотного офицера, дорос до должности командира полка, в продолжение трех лет работал в службе разведки. Капитан Дрейфус, получив высшее образование, стал артиллеристом. В 1894 году, точке отсчета данной истории, был откомандирован в Генеральный штаб. Пользовался уважением старших командиров.
Разница между офицерами была во взглядах на жизнь. Циничный, но общительный аристократ Эстерхази ценил «красивую» жизнь, женщин и богемные развлечения в светском обществе. Для этого он обзаводился полезными связями и знакомствами, что давало ему возможность слыть привлекательным в высших кругах. Всего этого лоска был совершенно лишен простой капитан артиллерии Дрейфус. Он стал обычным служакой, которого терпели лишь за то, что он хорошо нес службу. Кроме того, он был еврей, да еще и из Эльзаса, который в тот период контролировался Германией. Это также не добавляло привлекательности его особе.
К слову, патриотом Франции Эстерхази не был. Однажды этот «блестящий аристократ» выдал перл в одном из своих посланий, в котором было написано, что он сохранил бы жизнь щенку, но с легкостью уничтожил бы сотню тысяч французов. Впрочем, для светской публики, которая от рядовых французов находилась на столь же большом удалении, как и сам Эстерхази, подобные заявления ровным счетом ничего не значили.
И все бы ничего, если бы не вездесущий финансовый вопрос. Для поддержания имиджа светского человека требовались деньги, причем, довольно много. И Эстерхази решил приобрести их у разведки Германии. В июле 1894 он появился перед глазами германского военного атташе во Франции подполковника Максимилиана фон Шварцкоппена, воспользовавшись формальным поводом получения визы. Общение между военными было циничным, но откровенным. Эстерхази за деньги предложил продавать военные тайны. Предлагаемая им информация была вполне современная, поэтому Максимилиан фон Шварцкоппен, несмотря на опасения в провокации, пошел на сделку.
Правда, тайна этого сотрудничества сохранялась недолго. Спустя всего два месяца, в сентябре 1894 года, агент французской контрразведки нашел свидетельство того, что с германскими разведчиками работает кто-то из высокопоставленных армейских чинов. Доказательством этого стал рукописный текст, вошедший в историю под названием «бордеро». Контрразведчикам оставалось только сверить почерки подозреваемых лиц, чтобы вычислить «крота». И работа закипела.
А что же Альфред Дрейфус? Случилось так, что его почерк показался специалистам похожим на тот, которым было написано злополучное бордеро. Информация о предполагаемом предателе ушла на самый верх, к военному министру генералу Огюсту Мерсье. Следует отметить, что этот человек был довольно посредственным чиновником, который неоднократно подвергался критике. Однако это компенсировалось тем, что Огюст Мерсье он был выразителем правых взглядов, да к тому же еще и антисемитом. Узнав, что некий еврей из Эльзаса может быть тайным германским агентом, он приказал немедленно арестовать Дрейфуса.
Можно понять и генерала. Буквально недавно он в парламенте представил доклад о состоянии дел в армии и на флоте. В нем Мерсье под аплодисменты депутатов заявил, что военная составляющая Франции сильна, как никогда ранее, и тут такой конфуз. Понятно, что судьба Дрейфуса была решена. Уже 15 октября 1894 года его
В XIX веке в европейской литературе стали появляться вампиры, оборотни и прочие чудовища. Но русские писатели перенимать моду не спешили: гоголевский Вий в этом смысле, пожалуй, единственный представитель жанра. Историк литературы Алексей Вдовин в книге «Монстры у порога. Дракула, Франкенштейн, Вий и другие литературные чудовища» исследует этот феномен. С разрешения издательства «МИФ» публикуем главу о тайных смыслах самой страшной повести Гоголя.
Перефразируя известные слова Аполлона Григорьева о Пушкине, Вий ― наше все (если говорить о фантастике). В местоимении «наше» есть, конечно, изрядная доля условности, так как сам Гоголь утверждал, что Вий есть «колоссальное создание» малороссийского воображения. Именно так в XIX веке называли украинский язык и литературу ― малороссийскими. Да, научные изыскания доказали, что никакого отношения к русскому фольклору Вий не имеет. Тем не менее Гоголь написал повесть на русском языке, и она находится в сокровищнице русской литературы. У Гоголя была, как сейчас принято говорить в науке, двойная идентичность: он был этническим украинцем (что часто подчеркивал) и одновременно подданным Российской империи. Сделав выбор в пользу русского языка, Гоголь ощущал себя российским писателем. Такое сочетание двух языков и разных культур обогатило и его творчество, и отечественную литературу. Кто не помнит искрометного гоголевского юмора, метких украинских словечек и дивных описаний малоросской природы
Итак, кто же такой Вий? Уверен, что вы либо читали повесть, либо смотрели максимально близкую к тексту советскую экранизацию. На обложке издания «Вия» 1901 года мы видим Хому и лежащую в гробу панночку, но заглавный персонаж отсутствует (равно как и на рекламной афише советского фильма с Леонидом Куравлевым и Натальей Варлей). И это неслучайно: он появляется лишь в финале, и в начале прочтения/просмотра мы должны гадать, что скрывается за тремя странными буквами.
Казалось бы, дать ответ на вопрос о сущности Вия проще простого. Сам Гоголь поставил эпиграфом к повести следующие слова:
Вий ― есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал.
Все вроде бы понятно: Вий ― начальник гномов. Гоголь слышал предание, кто-то ему рассказал на его родине, и он просто положил его на бумагу. Однако еще в конце XIX века исследователи обнаружили: за какую фразу в этом пассаже ни ухватишься, везде сплошные нестыковки. Припомните свои ощущения, когда вы впервые читали повесть. Открываете книгу ― в заголовке «Вий» и звездочка, ведущая к сноске с гоголевской фразой. Внутренний голос говорит вам: «Отлично, Вий так Вий, какие-то веки, но все-таки над глазами, какие-то гномы должны быть». Вы читаете первую страницу, на ней описывается бурса ― Киевская духовная семинария. Появляются философы, риторы, богословы, потом Хома Брут и его товарищи. Они встречают ведьму. Вы пролистываете 10 страниц, 15, 20, 25, 30 ― а никакого Вия нет. Но вы всё ждете, когда же он появится. Наконец, буквально на предпоследней странице, отворяются двери церкви, и толпа гномов вводит его. Он появляется на пять минут, указывает своим железным перстом на Хому ― и все, развязка всем