Мы должны быть благодарны русскому языку

К тезисам о «великом и могучем» мы настолько привыкли, что перестали их воспринимать всерьез. Но попробуем разобраться. Каждый язык – это фонетика, морфология, лексика, синтаксис. Так есть ли у нас что-то особенное, что давало бы нам право гордиться своим языком?

Фонетика – это звуковая плоть языка, строительный материал для слов. В русском языке сорок три фонемы. Это не много и не мало. Для сравнения: во французском языке тридцать пять фонем, в греческом – двадцать девять, в японском – двадцать одна. Зато в некоторых кавказских языках (абхазский, убыхский) больше семидесяти-восьмидесяти фонем, а в языке африканских бушменов их и вовсе больше ста. Но дело, конечно, не только в количестве звуков, но в возможностях их сочетания. Бывают языки легкие и изящные, похожие на боксеров в весе пера, а бывают тяжеловесы вроде борцов сумо. Русский язык с этой точки зрения не легок и не тяжел. Скорее это атлет в среднем весе: он достаточно богат звуками, но при этом пластичен.

Морфология. Здесь русский язык, пожалуй, относится к числу наиболее счастливо одаренных. Еще Проспер Мериме заметил, что русскому языку «достаточно одного слова, чтобы соединить в нем множество мыслей, для выражения которых другими языками потребовались бы длиннейшие предложения...» В самом деле. Приставками и суффиксами русский человек способен выразить целую палитру оттенков, рассказать историю. Вот, например, прекрасное слово «ошеломленный». Оно дает нам целый сюжет: кто-то был настолько потрясен увиденным или услышанным, что выглядел подобно воину, с головы которого сбили шлем. Или слово «окарячил», которое Лев Толстой услышал от мальчика в деревенской школе. (Тот не удовлетворился словами Толстого о том, что Кутузов побил Наполеона, и поправил писателя: «Окарячил его!») Такие невероятные изгибы слов, передающие сложнейшую гамму впечатлений, – в нашем языке вещь вполне обыденная.

Лексика. Здесь, как бы сказал Гоголь, что ни слово, то подарок. У нас есть слова, которые почти невозможно перевести, не пожертвовав какими-то уровнями смысла. Вот, например, слово «тоска» – в нем слышится онтологическая боль русского человека, настолько уверенного в несовершенстве этого мира, что ему даже не хочется участвовать в суете по обустройству своей жизни и наведению элементарного порядка. А знаменитый русский «авось», на который мы постоянно надеемся? А слово «справедливость»? Разве тождественно оно, например, английскому justice, испанскому justicia, итальянскому giustizia («законность»)? А слово «совесть»? В европейских языках есть похожее слово (латынь – conscientia; итальянский – coscienza; испанский – conciencia; французский – conscience; английский – conscience и т. д.), но это скорее о сознательности человека и рациональности его поступков. Но поступать сознательно и рационально совсем не то, что поступать по совести.

«Без языка нет мышления», – говорил Людвиг Витгенштейн. Сталкиваясь с западными народами, мы постоянно видим подтверждение этого тезиса. «Справедливость» и «совесть» – это точно не про них, им бы для начала разобраться с «законностью» и «рациональностью».

Синтаксис. Романо-германские языки относятся к разряду аналитических, для них характерен жесткий, фиксированный порядок слов. Поэтому еще Лессинг сокрушался о том, что в немецком нельзя ставить эпитеты после определяемого слова: «Наш немецкий язык способен по большей части передавать эпитеты Гомера такими же краткими и равноценными эпитетами, но не может подражать греческому в удобстве их расположения. Мы так же, как и греки, можем сказать: «круглые, медные, осьмиспичные», но «колеса» тащатся у нас позади. Однако кто же не чувствует, что три различных эпитета дают нам, пока мы еще не видим слова, к которому они относятся, лишь зыбкий и смутный образ?» Лессинг понимал, что с точки зрения восприятия правильно сначала назвать предмет, а потом уточнять его характеристики: «По естественному ходу мыслей сначала знакомимся с самой вещью, а потом уже – со случайными ее свойствами… Этого преимущества не имеет наш немецкий язык».

Что же, русский язык это преимущество имеет. У нас возможны и «медные колеса», и «колеса медные», и «злые ветры», и «ветры злые», и «сырая земля», и «земля сырая», и «золотая роща», и «роща золотая». И здесь нам не понять немцев, французов и англичан, мозги которых словно бы парализованы правилами

Осколки блокадного Ленинграда

ЗЁРНЫШКИ БЛОКАДЫ

Летом 1941 года часть сотрудников Ботанического института имени Комарова Академии наук СССР в Ленинграде эвакуировали в Казань. Но многие предпочли остаться и под разными предлогами избегали эвакуации.

Ныне в Ботаническом музее РАН в героическом городе на Неве представлены архивные документы и уникальные экспонаты, свидетельствующие о мужестве учёных.

Так, в дневнике медпункта института имени Комарова значатся списки доноров. И за тот же период в справках о дистрофии мы встречаем те же фамилии.

…Каждое утро в Ботаническом институте собиралось много народу. Жители города приходили сюда, чтобы послушать лекцию о том, из каких растений можно сварить суп или сделать салат, какие растения обладают целебными свойствами.

А в Ботаническом музее постоянно работала выставка съедобных растений.

В стенах института защищались кандидатские и докторские диссертации по фундаментальным научным темам.

…Поздно вечером 15 ноября 1942 года на территории Ботанического сада взорвалась мощная фугасная бомба. Лишь одна оранжерея чудом уцелела.

Всю ночь учёные спасали растения, перенося их в оставшуюся оранжерею и разбирая по квартирам. А всего за время войны на Ботанический сад упало свыше 100 бомб и снарядов.

…Замерзая в лютые военные морозы, учёные не сожгли ни одного образца хранившейся в музее древесины! Ни одно зёрнышко из огромной коллекции семян не было съедено.

А если в какое-то дерево на территории Ботанического сада попадал осколок снаряда, ему тут же как раненому делали перевязку, замазывали трещину варом.

…Вспоминается и история с вавиловской коллекцией пшеницы. Многие из тех, кто охранял её во Всесоюзном институте растениеводства (ВИР) в блокадном Ленинграде, умерли от голода, но не взяли из неё ни одного зернышка.

Благодаря их подвигу эти спасенные сорта пшеницы накормили после войны миллионы людей.

Низкий поклон учёным военной поры!

КЛЯТВА

Собор Казанской иконы Божией Матери на Невском проспекте в Ленинграде был закрыт перед Великой Отечественной войной.

Уже в 1938 году, к 125-летию со дня кончины погребенного в соборе фельдмаршала М.И. Кутузова, могилу полководца вновь украсили привезенными из московского Исторического музея трофейными французскими знаменами и ключами от городов и крепостей, взятых в ходе заграничного похода русской армии в 1813 году.

В первые месяцы после начала Великой Отечественной – в июле-августе – антицерковную экспозицию занимавшего Казанский собор Музея истории религии закрыли.

К осени 1941 года в здании собора устроили выставку «Героическое прошлое русского народа». С 1942 года здесь развернули выставку «Отечественная война 1812 года», которую активно посещали делегации с фронта.

На площади перед Казанским собором у памятников полководцам Отечественной войны 1812 года М.И. Кутузову и М.Б. Барклаю де Толли давали клятву уходившие на защиту Ленинграда воины и ополченцы.

Для этой цели памятники, в виде исключения, не закрывали мешками с песком. Одновременно воины посещали расположенную в соборе могилу фельдмаршала М.И. Кутузова и возлагали на неё цветы.

БЛОКАДНОЕ ПРИЧАСТИЕ

В 10 ленинградских православных храмах, несмотря на голод, холод и артобстрелы, на протяжении всей блокады продолжались богослужения. Они проходили при большом стечении народа. Здесь не только молились о здравии и упокоении, но и постоянно возносились молитвы о Победе.

Для совершения Божественной литургии были и просфоры, только крошечные, с пятикопеечную монетку. Власти вынуждены были идти навстречу Церкви. Ленинградской епархии, по воспоминаниям верующих ленинградцев, посещавших храмы, хоть и в малых количествах, но выделялось вино и мука.

Один из блокадных батюшек – 92-летний протоиерей Иоанн Горемыкин, настоятель церкви святого Димитрия Солунского в Коломягах, который каждый день пешком приходил в свой храм с Петроградской стороны, чтобы совершить литургию. Даже совсем обессилев от голода, священник не отказался от совершения богослужений. Прихожане привозили его в церковь на санках.

Отец Иоанн, который потерял на фронте четырех сыновей, сам нуждался в помощи, но нередко отдавал голодающим собственный паек, в буквальном смысле жертвуя последним: ведь священнослужители получали в блокаду паек по самой скромной – иждивенческой карточке, и их ряды тоже редели из-за голодных смертей, особенно первой блокадной зимой.

Известно, что некогда единая еврейская нация была не по своей воле разделена на две подгруппы: ашкеназов и сефардов. Долгое время, как одни, так и другие, подвергались гонениям.

Одним из пунктов притеснений был запрет на использование родного для евреев языка иврита, поэтому им ничего другого не оставалось, как придумать другой язык, на котором они могли бы беспрепятственно общаться. Ашкеназы, использовав как базу немецкий язык, изобрели идиш. Сефарды поступили точно так же, только базовым они сделали раннекастильский диалект испанского языка. Так появился язык ладино.

Помимо разной базы язык сефардских евреев имеет еще одно важное отличие от идиша ашкеназов. Если идиш почти не впитывал в себя слова из других языков, то с ладино ситуация совершенно обратная. В зависимости от региона, в котором жили сефарды, они использовали в своей речи слова коренной народности. В итоге получилось довольно много диалектов ладино, хотя, конечно же, основа языка осталась единой.

Язык ладино для устного и письменного общения начал складываться в XIII столетии на Пиренейском полуострове. Поэтому для лингвистов он считается иберо-романским вариантом романского языка. В момент зарождения ладино евреи на Пиренейском полуострове входили в группу самых влиятельных и состоятельных сословий испанского общества. Их представители не только занимались финансовой и торговой деятельностью, но и часто назначались на важные административно-хозяйственные посты.

До поры сефардский язык особо не выходил за пределы Пиренейского полуострова. Однако все изменилось после изгнания с полуострова мавров. Правящая испанская королевская чета Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская в 1492 году развязали в своем королевстве мощную борьбу с иудаизмом. За их подписями вышел указ, по которому евреи ставились перед дилеммой: в трехмесячный срок либо принять христианство, либо покинуть пределы Испании. Часть иудеев, предположительно до 200 000 человек, выполнили требование властей, и приняли христианство. Остальным пришлось, бросив все, бежать из страны. Так ладино начал распространяться по миру.

Большую часть этих беженцев приютила у себя Османская империя, лидер которой планировал заселить иудеями земли, обезлюдевшие после войны. С точки зрения султана, это было тем более правильно, потому что грамотные и лояльные властителю евреи были удобным противовесом нелояльному христианскому населению. Так иудеи начали расселяться по подконтрольным Османской империи землям, а вместе с ними стал распространяться и язык ладино.

Мигрируя по территории Османской империи, евреи основывали общины в Северной Африке, Палестине, Греции, Болгарии и Румынии. Со временем к ним начали присоединяться их единоверцы, бежавшие из Испании в такие страны Европы как Франция и Голландия. Оттуда они переселялись в Италию, где также появилась крупная сефардская община. Со временем часть евреев итальянской общины также перебралась под крыло турецкого султана.

Нельзя сказать, что там их жизнь была очень хорошей. Однако и откровенного преследования иудеев со стороны турецких властей не было. Мало того, на определенных территориях для них создавались прямо-таки тепличные условия. Одним из таких мест стали Балканы, где возникло множество процветающих еврейских общин. И что интересно, в этих районах превалирующим языком общения был сефардский.

К примеру, крупнейшие еврейские общины возникли в городах Сараево и Салоники. Так вот в Салониках, несмотря на то, что данный город находится в Греции, основным языком общения местных евреев-сефардов был ладино. И такая ситуация сохранялась до 1912 года, вплоть до того момента, когда город по результатам Балканской войны вошел в состав независимой Греческой республики. Но даже после этого события ладино в Салониках использовался еще добрых три десятка лет. Статистика свидетельствует, что в 1944 году большинство жителей города были либо евреями, либо турками.

Схожая, хотя и несколько иная, ситуация была в Палестине. Мигрировавшие туда сефардские семьи веками использовали ладино в качестве разговорного языка. Причем здешний диалект за счет включения в него арабских слов существенно отличался от ладино турецких или греческих общин. И даже сейчас, когда Израиль восстановлен как государство, и его граждане во всех сферах повседневной жизни используют иврит, потомственные иерусалимские сефарды еще сохраняют свою еврейско-испанскую культуру и