Укоризною несуразною
Это присное и напрасное,
Это сонное и бессонное.
Невесёлое, невесомое,
Это праздное, закулисное
Несуразною укоризною.
По черным дырам, по белым пятнам
Акупунктиром неоднократным
Прошли, коснувшись чужих теорий,
Но не на суше и не на море
Никто на свете нам не ответил:
Зачем нам ветер? Зачем в нас ветер?
Утерян список всех судов,
Остался памяти огрызок.
Афина ждёт твоих следов,
Но ты забился в щель, как крыса,
Авось, надеясь, пронесёт
И не придётся лезть в герои.
Но так под ложечкой сосёт
Воспоминание о Трое,
Когда рубили всех подряд
И без стыда стреляли в спины
Не за обилие наград,
Но ради царственной Афины,
Что, загорелая, как медь,
Шагала словно с вами вместе.
И лучше б дальше не трезветь,
А сдохнуть в зассанном подъезде.
Можно дальше плыть или даже течь,
Потому что время и есть река.
С берегов, как дым, долетает речь,
Чья-то тень струится у костерка,
Чья-то лодка носом волну клюёт,
Но всё дальше прошлого берега.
Лишь луны подтаявшей круглый лёд
Там, где звёзд мерцающая шуга.
Дым развесист и холщов,
От раскуренного пламени.
За стеной храпит Хрущев,
Но не родственник, а памятник.
Он остался не у дел,
Бросил службу пьедестальную
И в дыру себя продел
Неказисто-коммунальную.
Дымным веком закопчён,
Проржавевший словно рабица,
С ним напиться есть о чем.
Жаль, что быстро отрубается.
Любуюсь на фото я летнее,
Оно в телефоне последнее.
Сейчас говорят, правда, крайнее,
Стараясь не сглазить заранее.
Ну, пусть будет крайнее - мне-то что?
Судиться-рядиться мне не на что.
Главней, что на фотке, наверное,
Застывшее, то есть мгновенное.
Неважно, глаза что прикрытые,
Нестрашно, что лица размытые,
Что рот приоткрыла вдруг рыжая,
Но что она шепчет - не слышу я,
Но что она шепчет - не помню я,
Но, кажется, что-то огромное
Такое, что даже не вместится
В околицу крайнего месяца.
Ты начинаешь меняться,
Мучиться я начинаю,
Плачем себя начиняю,
Чтобы сильней посмеяться.
Чтобы захлопали куры
В белые глупые крылья,
Чтобы заплакали дуры
И моментально забыли.
Можно молчаньем меняться
Словно бы рыба речная,
Всё и должно изменяться -
Так я себе сочиняю:
Чтобы расправили птицы
Белые снежные крылья,
Чтобы улыбки на лицах
Слёзы ненужные скрыли.
Очередной восход проспал,
И дело близится к закату.
Со шхуны путь на званный бал
В асфальт дымящийся закатан.
К тому же скалится дресс-код,
А ты в дыму таких одёжек,
В которых и облезлый чёрт
Не пустит даже на порожек.
А потому сиди кури
И набирайся помаленьку
До похмеляющей зари
И лба упёршегося в стенку.
Вдруг полегчает, раз спустил,
Что нёс в кармане неглубоком.
Но, возвращаясь сквозь пустырь,
Не потеряйся ненароком.
Мы долго назад наступали,
Исследуя времени ход,
И только когда засыпали,
Могли оглянуться вперёд,
Туда, где грехи и огрехи
В единый слипаются ком,
И мудрые дикие греки
На Трою идут босиком,
Где ноют грядущие вдовы,
И плачуще дети глядят,
Но мы ненасытно суровы,
Пока не проснёмся назад.
Преодолев полуночные дебри,
Наутро встанешь, где окно сквозит.
Глядишь в него, чуть отражаясь в небе,
В себе пытаясь небо отразить.
Потерян счёт, какая там попытка,
И с каждым разом вряд ли ты мудрей.
Но горизонт натянут словно нитка,
И мойры ждут за три-девять морей.
Нет никакого панциря и щита.
Есть только шкурка, правда, крысиный царь?
Рушатся стены от одного щелчка,
От одного увиденного лица.
Жаль, ты не верил в хвойное Рождество,
То, что порой сильней, чем сама судьба.
Вальсом конфетным прошлое унесло.
Утром кофейным стоит прийти в себя.
Там шатры, и кони, и дней трава,
И по скальным склонам журчит ручей,
А на ясном небе горят слова,
Но не превращаются в дым речей.
И глядит с веснушками и в венке
На ромашку, словно бы на века
Слово «любит» спряталось в лепестке
Каждом. И не рвётся во тьме строка.
Раскрошили, расплескали -
Ешьте, пейте дотемна.
А у нас печворк в разгаре
И картонная война.
Пальцы дёргают за нитки,
Но попробуй их стряхни,
Поджидают словно ситхи
Беспросветные стихи.
