Время почти не в счёт,
Тьмою набита комната.
Холодно-горячо.
Горячо.
Холодно.
Может быть, по сто грамм,
Чтобы продлиться в лето нам?
Это же лишь игра,
Хоть и серьёзней некуда.
Слышишь, как жизнь течёт,
И остаётся соль одна?
Холодно-горячо.
Горячо.
Холодно.
Лупит дождями, к чёрту снося преграды.
Где взять ковчег нам, чтобы уплыть отсюда?
Осень меняет градусы и наряды,
Люди меняют хлопоты и причуды.
Глазом моргнёшь, а всё уже изменилось:
Чаша испита, песня до дна испета.
Где-то любовь на свете, как божья милость.
Или во тьме как будто бы лучик света.
Вчера на уроке труда
Я взял и выточил дзё -
Такой деревянный шест
Из японских единоборств.
А мой лучший друг Витька
Выстругал деревянный меч
Под названием боккэн.
Но наш трудовик Пётр Михайлыч
Не слишком разбирается
В японских боевых искусствах.
Поэтому за деревянный меч
Он влепил Витьке двойку.
А мне поставил отлично.
За идеальную ручку для швабры.
"Аригато" - сказал я ему.
По-японски это значит "спасибо".
Но, кажется, Петр Михайлыч
Меня не очень-то понял.
Между нами почти нет разницы,
Мы, как две половинки задницы.
Потому нам и не воняет
То, что так нас объединяет.
Как не станет больше грязи,
Всё покроется снежком,
Человек осядет наземь
То есть свалится мешком.
И душа убогим стерхом
Устремится в небеса.
И засыпет долгим снегом
Помутневшие глаза.
Значит, снова тишь да гладь, гладь да тишь.
Значит, снова всё под снег, да под сон.
Вот проснёшься и тогда поглядишь,
Где руно, а где оторва Ясон.
Он же, знаешь, из таких непосед:
Что им поле, что им море - одно,
Лишь бы плыть, пока не выпадет снег,
Лишь бы пить, покуда блещет руно.
Но потом, уже вдали от легенд,
Лишь корыто, да землянки покой.
Столько зим прошло, не меньше, чем лет.
Тишь да гладь. Да невод с тиной морской.
Пропадая в своей дыре,
Вспоминай, как по белу свету
То идёт Магомет к горе,
То гора спешит к Магомету.
Жаль, столкнуться им не дано,
Чтобы выйти на новый level,
Потому что горчит зерно,
Понабравшееся от плевел.
Но на склоне метельных лет,
Упахавшись по бездорожью,
Спит измотанный Магомет
У истёртого в кровь подножья.
Перейдя на соседнюю клетку,
Позабыв про кармический долг,
На удачу подбросить монетку
И нырнуть в безоглядный поток,
Где сливаются лево и право,
А вдохнуть, это как благодать,
Где, хотя ничего не исправить,
Но уже ничего не сломать.
Как-будто на соломинке держалась
Вся бесконечность, выжатая в ноль.
И день неясный походил на жалость,
И натирала полночь, как мозоль.
И на погоду поднывали крылья,
Немели мысли в меркнущем вине.
А за окном бессмысленно курили
И оставались цельными вполне.
Когда не искажали зеркала
Того, кто не учился отражаться,
И не было ещё добра и зла,
Как в манускрипте чудного китайца,
И чёрного и белого крыла
Скользили по земле две тени лёгких,
Тогда меж ними жизнь моя текла
За горизонт. А ты в зелёной лодке
Плыла, сама не ведая куда,
И песнею старинною дышала.
И словно память пенилась вода,
И то, что есть, правдиво отражала.
И как бы ты ни хорохорился,
Дыша на изморозь стекла,
Но остаётся лишь нахохлиться,
Спасая капельку тепла.
Но если нечего утаивать,
Но если сам уже, как лёд,
То остаётся лишь оттаивать,
Когда тепло тебя найдёт.
Снов податливая мякоть,
Слов гранитная печать.
А хотелось петь, и плакать,
И смеяться, и молчать,
Быть бездонно упоённым,
Плыть в небесном далеке
И теплеть стеклом гранённым
В обнимающей руке.
В первом классе,
Летя по коридорам,
Где учатся "старшаки",
С трепетом бросал взгляд
В открытые двери.
На выпускном вечере,
Проходя по коридору
Начальной школы,
С удивлением заглядывал
В открытые классы.
После института,
Спеша по улице
Мимо бывшей школы,
С волнением вглядывался
В освещенные окна.
Здравствуй, мой город,
Как мы давно не виделись.
Как сильно ты изменился.
Но школа стоит
Всё на том же месте.
Постою чуток,
Ведь, если закрыть глаза,
То можно на миг услышать,
В захлёбном гуле перемены
Знакомые голоса.
