Глядела полночь бусым волком,
И протекал голодный взгляд
Сквозь замерзающие стёкла.
И обрывались невпопад
И фразы, и слова, и мысли.
И был язык, как из костей.
Сверкал башкой кроваво-лысой
Чёрт в ненасытной темноте.
И надо было лишь обняться,
Коснуться милого лица,
Но мы уже надели панцирь,
Чтоб в нём остаться до конца.
Всего мгновение проспал,
В секундочке увяз,
И на минуточку отстал,
И опоздал на час.
День не задался и пропал,
И, как не гоношись,
Всего мгновение проспал,
А опоздал на жизнь.
Зима собирает последнее мыто,
Дрожит под фуфайкой прозрачное тело.
Блуждает улыбка на роже испитой,
Как первая ласточка, что прилетела.
И верится снова, что это не вечер,
Что угомонилась былая хвороба,
Но гаснут в оркестре последние свечи,
Но пусто и грязненько у гардероба.
Всё хорошо. Ни с чем не споришь,
Не смотришь искоса в леса,
Но только лишь глаза закроешь,
Закроешь только лишь глаза,
Как мир навалится тревожный,
Где над темнеющей травой
Вдруг взгляд мерцающий истошный
До боли песни горловой.
Прикосновенья пламень куцый
Дрожит, но крепнет на ветру.
И не пытаешься проснуться.
И сны не помнишь поутру.
Рыба в воде не чувствует, как смывает
Море её. Где глубже, там и хорошо.
Рыба немая, а я лишь онемеваю.
Здравствуйте, рыба, я к вам на поклон пришёл,
Чтоб научили или хотя б намёком
Мне подсказали, как не оставлять следы?
Если придётся, к чёрту отправлюсь с Богом.
Разве не хватит нам на троих воды?
Сколько в ней соли, сколько юдоли рыбной,
Только об этом мудрый хранит молчок.
Рыбы не плачут, или их слёз не видно.
Здравствуйте, рыба, я ваш немой крючок.
Всё ещё только пытаюсь
Жизнь устаканить свою:
Крохами слухов питаюсь,
Эхо последнее пью.
В грязное донце стакана
Солнце пытаюсь ловить,
Чтобы точнее стекала
Капли горючая сыть
Прошлое мёртвой водицей
Клею, чтоб дальше могло
Напоминать мне жар-птицу
Сквозь ледяное стекло.
Так может вовсе даже не было
Того неправильного города,
Со стороны весьма нелепого,
Но изнутри фатально гордого?
Так может солнечные конники
По крышам не скакали воинством?
И ночью не кружились зонтики
В калейдоскопе ольлукойевском?
Так может средь былья дорожного,
Неразличаемого картами,
В помине не было неможного,
А только сны да сны плацкартные?
У соседа злого я спросил:
- Ты зачем собаку укусил?
Клочья шерсти выплюнул сосед,
А потом раскрыл мне свой секрет:
- В сумерках слепой я словно крот.
Показалось мне, что это кот!
Вдруг побелело всё от снега,
И стали сумерки белы.
В глубокий снег осколки света
Углами острыми легли.
И час за часом хлопья с неба
Шуршат по крышам и дворам,
Где с малышами папы лепят
Своих нелепых снежных мам.
Застынут гордые мадонны
Сегодня ночью на дворе.
А мамы всех встречают дома
С едой горячей на столе.
Отступают во тьме запреты,
Но, когда наползёт рассвет,
Потемнеет в глазах от света,
Поперхнётся снегами след.
Но куда бы ни брёл наощупь,
И какие б ни рвал плоды,
Словно душу твою полощут
В кипятке ледяной воды.
Вот надежда сползает в забвение,
Словно стрелочка перемещается
От деления и до деления,
А потом снова круг замыкается.
А потом снов спускается марево,
Но к рассвету развеется по ветру.
И надежда пробудится заново,
Чтоб сердечному сдаться хронометру.
И чёрная птица в окошко к тебе не влетела,
И синяя дверца призывно тебе не мелькнула,
Но словно бы зиму одел ты на голое тело,
Так в ней и блуждаешь по бывшим дорогам июля,
Где то же всё, то же всё - только под грудами снега,
Где те же все, те же все - только острее колючки.
А птица, что в небе - чернеет от лютого смеха.
А небо синеет как будто бы дверца без ручки.
Казалось - так просто чуть выше казаться,
Прибавленным ростом к мечте прикасаться.
Но тянешься тщетно, мой маленький чёрт -
Твой номер последний. Закончен расчёт.
И когда от бешенства скулы сводит
Или счастья кипит дурдом,
Происходит вот что: всё происходит,
Чтобы течь своим чередом,
Замыкая круг, устремляясь прямо,
Поднывая где-то в груди.
И всю ночь бездонное словно яма
Небо в память твою глядит.