Засыпает снегом ровно
Площадь, улицы, вокзал.
Но чернеют слепо окна
И бессонные глаза.
Скоро тронутся вагоны
Сквозь седой кромешный дым,
И на крохотном перроне
Ты останешься один,
Потому что ночь навылет,
Потому что в эту тьму
Можно пялиться и видеть
То, что только одному.
Там, где новый Сад, рождается новый вид.
Целый мир ему уже наступает вслед.
Не спускайся в Ад, не спеши отплывать в Аид,
Потому что тьму ещё не разбавил свет.
Подожди пока к тебе не придёт второй.
Чудо не снести, когда ты один, как перст.
Пусть пройдут века, сойдётся гора с горой.
Пусть тебя простит, возлюбит. Пошлёт на крест.
Разменяв годов гроши
На обиды и усталость,
Столько много нагрешил,
Чтобы мёдом не казалось
То, что по усам текло.
Чтоб ни ухом и ни рылом.
Чтоб кащеевой иглой
В золотушном сердце ныло.
Вином оправдывай лозу
И, трезвых избежав подсказок,
Стирай меня и вновь рисуй
Без вдохновения и красок.
Как будет, а не как могло
И как почти уже забыто.
Не холст и масло, а стекло
Под смутно вырвавшийся выдох.
Надо взлетать, чтоб падать не только ниц.
Столько в нас пропадает пустого веса.
Люди полны людей, словно небо птиц,
Люди полны зверей из чужого леса.
Звери кусают птиц и чужих людей.
Птицы клюют зверей и людей помельче.
Надо не падать вниз, а взлетать скорей.
В каждом зверюге ангел есть человечный.
К цыганам!
Я поехал к цыганам. А цыгане поехали ко мне. Цыгане душевно пели: "к нам приехал, к нам приехал". Но пели они у меня, откуда я уехал. А когда я вернулся, цыган уже не было. потому что они с песнями и плясками откочевали в Бессарабию. Одну цыганку я почти поймал за самый край юбки, но это оказалась не цыганка, а совсем даже наоборот - моя супруга. С перепугу я наорал на неё, мол нечего по цыганам шляться. Потом мы обнялись и поехали в кабак. Ну, и подумаешь, что там цыган нет. Зато там есть водка и много еще чего. Хотя, жаль, конечно. А, и по фиг!
Пусть прошлое пятится, веря в грядущий приход
Заветного умницы из непочатого края.
Расслабленным пятницей перед десятком суббот
Завалит он с улицы, всеми грехами стекая.
На входе набрешет, мол, со стороны жениха,
Усядется с краю, попросит значительно водки.
Восток уже брезжит, и в небо впадает река.
И тьма высыхает на дне
заключительной стопки.
Если не валентинность, тогда валентность,
Чтобы понять границу себе и меру,
Подозревая времени нелинейность
И паралельность мира беря на веру.
Всё, посмотри, случилось, ещё случится
И повторится в разнообразном танце.
Мы-то считали - это уже граница,
А оказалось - просто одна из станций.
Вкусно вдохнёшь - какой же здесь ветер вольный.
Можно остаться, можно рвануть из рая.
Время частично это такие волны,
Что и до края света, и тьмы без края.
Если вы вдруг увидите
На утренней остановке
Несуразного чудика
Со странными телодвижениями,
Наверное, это я
Вспоминаю приём айкидо.
Если вы повстречаете
В качающемся автобусе
Полусонного тормоза,
Шевелящего губами,
Возможно, что это я
Сочиняю стихи.
Взять машину?
Какую ещё машину?
А как же айкидо и стихи?
Как паруса натужно пели,
Как вёсла ныли в унисон,
Когда Медею мял в постели
Совсем нецарственный Ясон.
Хотя покорная колхидка,
Что с ней ни делаешь - молчит,
Но бесит горькая улыбка,
Едва заметная в ночи.
И силы все вложив в утеху,
Уже не хватит сил потом
Поправить брошенное сверху
Руно на теле золотом.
Шепчу:
«Небо твоего тела»
А ты смеёшься в ответ:
Как, мол, не надоело,
Жонглировать столько лет
Словами? А я любуюсь
На твои облака,
На щёки твоих улиц,
Обветренные слегка.
И снова шепчу, и снова
У старых, как мир, дверей
Про птиц твоего слова,
Про сумрак воды твоей.