Рустам Карапетьян. Письма из Ойкумены. Стихотворения. – Кемерово, 2019.
Рустам Карапетьян – замыкающий в цепочке славных имён «Тютчев – Ходасевич – Дезик Кауфман – Липкин – Кушнер». Среди шумных, развязных наследников Уолта Уитмена он кажется полубогом:
Снега становятся всё ближе,
среда становится грубей.
И замерзающие крыши
уже не помнят голубей.
Ещё чуток – и время спицей
проткнёт, оставив на бегу
не птицу – только тень от птицы
на каменеющем снегу.
Автор почти никогда не удивляет, но неизменно радует. Его эпитеты традиционны, как «белый снег» и «серый лёд», но зато он и не пытается выдать окрестную помойку за Эдем, а слизняка не называет венцом творения, и, что особенно важно, не пишет: «Я слизняк, недоношенный ребёнок войны», «Вот такой я Карабас», как расчудесные постсоветские поэты. Он знает, что такое русский пейзаж и что такое человек в пейзаже, а это очень важно.
«Сквозь дождик сумрачный и мелкий, сквозь шум машин и голосов застывшим львом глазеть на стрелки незамирающих часов. А время дышит, словно ветер, и проплывают сквозь него и эти парочки, и этот – почти не ждущий ничего. Стоит – и словно цепенеет, построчно превращаясь в лёд, где даже днём от Енисея проточным холодом несёт».
Хватит, ангел беспокойный,
Над плечом мне песни ныть
Я тебя почти не помню,
Не могу тебя забыть.
Всё так долго и мгновенно,
То в лохмотьях, то в парче.
Где на правом, где на левом
Поднывающем плече
Непростое всё простим мы,
Молча падая с небес.
Расстояния пустынны,
Если времени в обрез,
Если больше нету сладу
С тем, что мысли на лету,
Если пусто, но не свято
В засыпающем саду.
Ещё иголка спит в стогу,
Ещё под снегом дремлет семя,
Пока мы делим на бегу
Слова, касания и время.
Но прошлый мир уже потёк,
И ни на миг не опереться.
И пробивается росток.
А, может быть, игла у сердца.
Белым пухом город заметает,
Всё теснее взгляду белый свет.
Он уже почти не разбирает
Небеса, закутанные в снег.
Но мельчает уличная пробка,
Но легчает прошлое в груди,
И взлетает в небо остановка.
И летит сквозь белое, летит.
Хоть казалось, что свинья не съест,
Если будем сдерживать свой норов,
Но опять подорожал проезд
С нынешнего дня на пять оболов.
Видно, раз пришли мы нагишом,
Точно также уходить нам стоит.
Налегке отправимся пешком,
В глубине души ведь каждый стоик.
Наплевать на стоимость пути,
Лишь бы за душою был характер,
Даже если Тартар впереди
Громыхает, как разбитый трактор.
Путешествую мимо
Дней торжественным мимом
В чёрном, в душном, в улыбке,
Как в ракушке улитки,
Где внутри так желейно,
Что противно жалеть, но
Киньте стёршейся меди,
Чтобы рядом не медлил.
Плакал снова и снова,
Выпив после получки,
Председатель земного
Чемодана без ручки.
Он, шары заливая.
Видел словно в тумане,
Как душа пропадает
У него в чемодане.
Поднывала, как сучка,
Как слезливая тучка:
Ну куда ж ты без ручки?
Ну чего ж ты без ручки?
Пусть этот день будет одним из лучших.
Пусть никого сегодня судьба не душит.
И никому не будет смертельно больно.
Пусть этот день будет всегда сегодня.
А пока ты там не с теми
Выпиваешь день до дна,
Ночь закатывает в темень
И швыряет в бездну сна.
И пока ты ищешь время,
Чтобы выбраться на свет,
Вдруг себя находишь с теми,
Кто уже немало лет,
Как ушёл сквозь дым и осень
На замёрзший бережок,
Но внезапно взял да бросил
Слова ласковый снежок.
День сегодняшний скинем за плечи,
Чтобы больше не биться над ним.
Ну, и что, королёк мой непевчий,
И куда ж мы с тобой полетим?
Но куда бы во тьме ни влетали,
И в какой бы ни падали свет,
Не сбежать никуда от проталин,
На которых петляет наш след.
Первый боксёр:
- Лез ко мне один амбал,
Только я его упал.
Второй боксёр:
- Я б его одним ударом,
Но куда-то вдруг удрал он.
Комментатор:
- Бой провёл жирдяй с дрыщом.
Никакой и ни о чём.
Зритель:
- Я бы этих дрыганных...
(Дальше всё запикано).
Первый боксёр:
- Сам дурак.
Второй боксёр:
- Иди в звезду.
Ведущий:
- Нннннаааааааааау рааааунд нааамбер ту!
Где синим пламя разгоралось,
пытаясь небесами стать,
был дым - и крепость мне, и слабость,
чтоб задыхаться, но дышать
в густом лесу хитросплетений.
И всё сильней казалось мне,
что мир заплёскивают тени,
ища беспамятства в огне.
Взметались искры словно птицы
и тут же гасли впопыхах.
Пришлось до синего напиться,
чтоб не расплавиться в стихах.
В пространстве хлопотном и крохотном,
Глазами плавая в дыму,
Мы вдруг захлёбывались хохотом,
Поскольку плакать ни к чему.
А после пили гадость всякую,
Чтоб хоть немножко продыхнуть,
Пока слова пугливой стайкою
На дне размешивают муть.
Зыбкие буковки в струях ручья,
Пенное пустословье.
Рыбка-бананка, читающая
Записки у изголовья.
Но в тишине заезженных штор,
Словно в пещере горной,
Рядом такая нежная, что
Хоть не держи за горло.
Как в индейской практике,
Мой язык особый:
На шнурочках бантики -
Прочитай попробуй.
Если вдруг отважишься,
Будь готов к скандалу.
Узелки завяжутся -
Не разрубишь сталью.
Но потом про них почти
Всё узнать придётся:
Как неровной ниточкой
Жизнь твоя прядётся.
Сколько прокисло опыта,
Знает лишь только хворость.
Не задохнись от копоти
Под отсыревший хворост.
Слышишь как время булькает?
Чуешь, как пар клубится?
Видишь - в окошко пугало
Чёрною лезет птицей?
Смотрит глазами прошлыми,
Взглядом иссиня-чёрным:
"Помнишь, мол, помнишь, помнишь мы?"
Веткой скребёт по стёклам.
Хряпни скорей горячего
Или чего покрепче.
Память во тьме укачивай,
Сны дожигая в печке.
А зачем (ты спрашивал) зима?
И на кой нам лютые морозы? -
Чтобы не сошедшие с ума
Впасть могли в покой анабиоза.
Чтобы без калечащих забот
Дотянуть до лечащего лимба.
Подожди, и до тебя дойдёт,
Ты прошепчешь им ещё спасибо.
Надо лишь перетерпеть озноб.
Ну, чего никак тебе не спится,
Где к сугробу тянется сугроб,
Чтобы в облаках соединиться?