Читай по губам, по буквам, по красным строчкам,
По книгам читай, ридбукам, тире и точкам,
По непридорожным и придорожным злакам,
По сорной траве, по ложным плодам и знакам,
Читай по глазам, по ветру, ну, сделай милость,
И я тогда так поверю, как и не снилось,
И буду читать по строчкам, губам и буквам.
И будут шуршать листочки, ласкаясь будто.
В огорчении, и в радости,
И пока не разлучат,
Одинаковые разности
Песней ласковой звучат.
И пускай слова несложные
И мотивчик так себе,
Но в одной ведь песне сложены,
Как и мы в одной судьбе.
Так в заботах или в праздности
И текут меж нами дни:
Одинаковые радости,
Огорчения одни.
Вот сумерки вползают в каждый дом,
И ни одной, хоть крошечной, звезды.
Домангелы намокли под дождём,
Но не бросают влажные посты.
И слышим мы по крыше кап да кап.
И шурх да шурх по тёмному стеклу,
Как будто звук пушистых чьих-то лап.
Но время погружается во мглу,
И наш домангел поднимает трап.
А мы, обнявшись, замерли в углу
Запнувшись о случайный день
И расшибив глаза о вечер,
Нырнуть в какую-нибудь тень
И молча выползти навстречу
Сюжету, чтоб когда назад
Душа рвануть была готова,
Споткнуться о случайный взгляд,
Поверить в брошенное слово.
Я бы написал книгу, где инопланетяне поставили над человечеством глобальный эксперимент. И в результате, у всех людей появилось раздвоение личности. То есть вот живёт-живёт один человек, целый день ничего, а потом вдруг, бах! он совсем уже другой. И этот другой идет в другой дом, в котором другая семья, и всё другое. Но всё нормально потому что этот «бах» наступает одновременно со всеми. И у всех получается две жизни, поскольку жалостливые или ленивые инопланетяне ограничились лишь раздвоением личности.
И это "бах" прямо таки на уровне стран, потому что и правительство другое и законы - всё меняется, всё. А человек приходит домой и смотрит хоккей, и его любимая команда, которая в другой жизни не вышла в лигу, здесь берёт кубок Европы. И тогда человек радуется и идет выпить пива с друзьями, а по дороге бах! падает. И у него половинки меняется местами. И он идет не в ту семью - а там его пугаются, зато к нему самому начинает приставать незнакомая женщина, утверждая, что она его жена. Поотом «бах» всё у всех меняется - но у человека ритм сбился и он опять ничего не узнает вокруг. И это, естественно, приводит, его в сумасшедший дом, и там он просветляется, встречает магистра Йоду и побеждает всех инопланетян.
А может просто им самим надоел этот глупый эксперимент и они собрались и удетели домой. А еще лучше, просто "бах" наступил у них самих и они забыли о землянах. И тогда наступил последний «бах» и люди перестали быть шизофрениками. И вот стоят они такие перепутанные и перепуганные посреди вселенной. А посреди них всех стоит человек, с которого всё началось, и в руках у него кнопка, которая может запустить все заново. Или оставить только один вариант. И вот он стоит и не знает надо ее нажимать или не надо. А все на него смотрят и не знают, что сказать.
Иногда мне кажется, что кнопку он так и не нажал.
Но это только иногда.
вестимо из лесу, впитавшему сумрак,
Вернуться в наш старый простуженный дом,
И самому тёмному времени суток
Дать молча потрогать рождённое днём:
Вот доброе утро, случайная встреча,
Котёнок на солнце, пустяшный секрет -
То многое, что не вмещается в речи,
И что помогает уставших согреть.
Разговоры сквозь темень чем-то похожи на
Передачу секретов меж потерявших возраст.
Чередуются темы, чтоб исчерпать до дна
Бесконечную Лету, ленту и мыслей морось.
И такая морока вспомнить потом: кто ты?
И опять на засовы душу закрыть покрепче.
И так тихо и долго в зарослях темноты
Погружаемся в сон мы в поисках новой встречи.
толику свет и толику тьмы
Перемешали в стакане зимы.
И, в аромат погрузившись густой,
Выпили сумерек терпкий настой.
Словно пролившийся сверху стишок
Горло больное и душу обжёг.
Если наутро вдруг будет горчить,
Надо ещё раз себя подлечить.
И были всё крепче градусы,
И всё невесомей тело.
И мысли кипели: "Радуйся!"
И радость внутри кипела
До точки, когда всей тяжестью
На плечи свалился космос.
Но день ещё пел от радости,
Рвал связки себе и голос.
И, ветер окрепший празднуя,
Плясали в глазах пустынных
То мушки кромешно красные,
То яблок мазки густые
Ловя в произведеньях частное,
Не озаботившись о прочем,
Теоретически мы счастливы,
Хотя практически - не очень.
А впрочем, держимся стоически,
Цепляясь за дела обычные...
Жить надо не теоретически.
Но мы такие непрактичные.
Одно да потому полдня,
Что даже взгляда не поднять.
А после падаешь во тьму,
Где всё одно да потому.
Лишь между вдруг бросает в дрожь.
Там и живёшь. Так и живёшь
Из обточенных кубиков
Строишь башенку дня.
Ты играешь на публику,
А живёшь для меня.
Я дракона бумажного
Сотню раз сокрушу.
Хоть играю для каждого,
Для тебя я дышу.
Опускается занавес,
Пахнет пылью кулис.
И друг друга мы заново
Открываем на бис.
Стужею измаяться, ветром обгореть,
Подышать на пальцы, чтобы отогреть,
Чтобы отогреться, отогнать мороз,
Подышать на сердце глубоко, до слёз,
До непроходимой сонной темноты.
Так необходимо слово теплоты.
от улицы к улице, перебираясь,
Случайными взглядами перебиваясь,
Себя не жалеть, у других не просить,
Снежок с придорожною грязью месить.
От месяца к месяцу перекантуясь,
Врубиться в окрестную логику улиц.
Самим ошибаться, других ошибать,
От свежего снега душой оживать.
Вот скажешь: «я...»
Потом: «люблю...»
Потом сто тысяч лет молчанья.
Перекипел на кухне чайник,
И время близится к нулю.
И снег кружится за окном.
И я вот-вот тебе отвечу.
И будет долгое потом.
Сквозь ноль. И ночь. И снег навстречу.
Покуда гром ещё не грянул,
С грядущим прошлое скрестив,
Скользну по буковкам экрана,
Пытаясь вытянуть мотив.
А он мерцает, издеваясь,
Так близок, но неуловим,
Как будто бы едва касаясь,
Проходит вечный аноним.
Вот космос замер в ноутбуке,
И взгляд застыл, солоноват,
Но только буквы, буквы, буквы,
Не окрылённые в слова.
потому что вселенная долбит дубиной так,
Что уже и ни да, ни нет, а кромешный ступор.
И во тьме начинают путаться смысл и знак,
И уютной берлогой кажется пятый угол.
А вселенная смотрит в оба, прилежно бдит,
Коли что не по ней, дубина всегда готова.
Снова звёзды в глазах и гулко в ушах звенит:
Ну, когда ж ты поймёшь, возлюбленный мой Иова?
Чтоб тебе не свято и не пусто,
Чтобы ни пера мне, ни строки.
Это бесполезное искусство -
Заводить в глухие тупики.
А потом карабкаться по нитке,
И, с набитой ветром головой,
Позабыть все прошлые ошибки
И соломки подстелить с иглой.