мало зимы, лучше тогда уж в лето.
Нынче ж не то, да и не сё, конечно.
Хоть ледяна, но не замёрзнет Лета.
Ходит паром даже не до конечной.
Скидка любым пустопорожним парам,
Что налегке канули в кои лета.
В чёрной воде, густо покрытой паром,
Двое стоят вниз головою - к небу.
Недопитый ещё и помятый,
С исхудавшим мешком за плечом,
Девятнадцатый рухнет в двадцатый,
Не жалея почти ни о чём.
Он же знает, что в жалости толку
Ни на грош, даже ночь не купить.
Запихнув её глубже в котомку,
Ищет чудика, чтоб одарить.
Чтобы больше уже не мешалась
В царстве долгого снежного сна.
Ах, какая обидная жалость,
Что ему не открылась она.
«ДЕЛО О ПРОПУЩЕННОЙ ЗАПЯТОЙ»
Я бы написал книжку про коректора, а точнее коректоршу, которая днем работает в издатильстве, правит тексты, а вечером ходит и убивает авторов за то, что они такие безграммотные. Наверное я назвал бы книжку "Дело о пропущеной запятой".
И раз есть антигерой, то должен быть и герой. И им выступил бы лейтенант …овский, который, , работая под прикрытием, пишет книжку и приносит в издательство. Но, к несчастью у лейтенанта врожденая граммотность, и он пишет книгу без единой ошибки. И, совершенно евствественно, что коректорша влюбляется в него, а он не догадываясь не о чём, отвечает ей взаимностью.
Но на службе у него все плохо, потому что раследование стоит на месте. Тогда коректорша, видя как мучается ее любимый, сама вносит ошибки в рукопись. Потом их исправляет, но будучи професиональным маньяком убивает себя, не забыв оставить улики для своего возлюбленого.
Дело расскрыто. И уже не лейтенант, а капитан, сидит на могиле любимой, пьет водку и проклинает литературу. Он клянется продолжить дело любимой. И поскольку убийства продолжаются то его понижают до сержанта. Он увольняется и идет работать корректором.
В это время в издательство присылают эпически безграммотную книгу, но когда коректор знакомиться с автором, то влюбляется в него. То есть в нее, потому что это книга не об острых социальных проблемах, а просто бульварный роман. Тут я оставил бы открытый финал, и в послесловие написал бы, что автор этой книги, как раз та самая безграммотная девица, но книгу, слава богу, отредактировали, откоректирровали, и поэтому читатель может сам
Хоть и маска из папье-маше,
Шёлк зато чистейший из Китая.
Как тебе гуляется, моншер?
Всё равно ж чего-то не хватает?
Ни к чему скрываться за смешок,
Раз уже до полночи минута.
Прячь скорей желание в мешок,
Может быть, достанется кому-то.
Пусть всего лишь на один салют,
На один лишь танец невесомый.
Здравствуй, маска, как тебя зовут?
Мы ведь были, кажется, знакомы?
еле дышим на декабрьский ладан,
Под снега закапывая сны.
А давай такую жизнь наладим,
Чтобы додышалось до весны,
До тепла, до мартовских проталин
И до глаз, влипающих в рассвет,
Знающих, что мы ещё потянем
Не один негаданный сюжет.
Чуешь всем нутром и кожей,
Как корёжится в огне,
Не душа - цветок засохший
На декабрьском окне.
Но стоишь, видавшим виды,
И наевшимся сполна
Днём, коротким будто выдох,
Тёмной полночью без дна.
А глаза густая скука,
Разъедает словно дым.
И во рту так сухо-сухо
Даже с именем твоим.
Ослепнув от сплошного снегопада,
Никак не можем отыскать наш дом.
Холодная, как все её наряды,
Зима, разгорячившись, дышит ртом.
То щёки нам дыханием заденет,
То сердце вдруг на миг заледенит.
А в белой тьме проскальзывают тени
И тёмных зданий высится гранит.
Не то что бы рукою, даже взглядом
Не дотянуться. И такая лень,
Что засыпает день под снегопадом,
И снегопадом засыпает день.
Как будто бы и не было иного.
И, тая, обжигает снег в горсти.
И в светлой тишине любое слово
Так на губах бессмысленно хрустит.
С ветром ночь обнимается,
Лунный ёжится свет.
Ничего не меняется
Больше тысячи лет.
Также тянется улица,
И конец ей незрим.
Ничего не забудется
И за тысячу зим.
Где от аз и до ижицы
Лёг наш след кочевой,
Ничего, что не пишется
Ничего. Ничего.
Не гони сердечные испуги,
Это ж только искорки огня.
В ожиданьи следующей юги
Чисти карму и корми коня,
Чтоб, когда у всех поедут крыши
От времён, что кажутся судьбой,
Я к тебе вернулся бедным Кришной.
Ох, и натанцуемся с тобой.
Хочешь сальсу, хочешь хабанеру,
Потому что танец - лишь мольба.
В ожиданьи следующей веры
Оживляй немыслимые па.
Всё прекрасно в будущем далёком,
Где по лёгкой плоскости земной
Скачут кони по пяти дорогам.
Мы с тобой промчимся по седьмой.
обольёшься не над вымыслом,
Не над птахою в руках.
Как меня ты только вынесла?
Не послала к чёрту как?
Огрызнёшься, мол, не спрашивай,
Свежих ссадин не терзай.
А глаза уже уставшие,
Потемневшие глаза.
Но моё в них отражение
Влипло наперекосяк.
Я всего лишь наваждение,
Без которого никак.
Не по домостройному завету,
А, влипая в сумеречный дождь,
Невзначай зацепишься за ветку,
Ветхую одежду разорвёшь.
Места нет ни пробам, ни заплатам.
Замираешь, всуе не дыша,
Текстами такими исцарапан,
Что на них лишь держится душа.
Память - по ложечке плавить,
В банках - надежды солить,
Но ничего не исправить,
И никого не забыть.
Столько незыблемых правил
Давит, и лишь Рождество
Всё ещё может исправить,
Не позабыв ничего.
Словно бы дриада городская
Промелькнёшь в окраине витрин.
Я тебя почти ещё не знаю,
Но, как только память отворим,
Рухнут позапрошлые заклятья,
И сойдутся двери и ключи
Там, где ты в таком зелёном платье,
Что уже не верится почти.
Переведя усталый дух
И сохранив обол в кармане,
Орфей спускается в фэйсбук,
Где был когда-то он забанен.
Но снова тащится сюда
Сквозь интернет больной и дикий,
Хоть не отыщет ни следа,
Ни даже тени Эвридики.
Не потому что так в ночи
Бессовестно и беспросветно,
А потому что не звучит
В нём песня солнечного ветра.
И, погружаясь в полумглу,
Одно лишь различает спьяну:
Как пляшут буквы по стеклу
И тени бродят по экрану.